А. Лукин - Чекисты. Книга первая

— Взять? Зачем? Не, брат, это дешево. Одной пятерки нам мало. Нам нужно до конца всей цепочки добраться, до самого центра. Пускай Краснов-Миронов гуляет пока…

Инокентьев докурил цигарку, воткнул ее в черепок.

— Дело в том, что они кого-то ждут из-за кордона. Вот где можно зацепиться. Слушай теперь внимательно, Михалев. Тех, что являются оттуда, они проводят через три-четыре этапа. План у Оловянникова такой: “гостя” перехватить, выяснить, с чем прибыл, и узнать все пароли. Если получится, тогда… Тогда введем в дело тебя. Пойдешь вместо “гостя”. — Он выпрямился и несколько мгновений смотрел на Алексея, стараясь, видимо, понять, какое впечатление произвели его слова. — Как тебе все это покажется? Справишься?

Алексей ответил не сразу. В прозрачной глубине его зрачков мерцал холодный желтоватый отсвет. И, глядя в эти глаза, Инокентьев подумал, что, хотя сидящий перед ним человек молод, Оловянников, пожалуй, не ошибся в выборе.

— Так как же? — поторопил он.

Алексей медленно проговорил:

— Кто его знает. Нужно справиться.

— Очень нужно! — сказал Инокентьев. — К тому же есть одна тонкость… Почему нам понадобился чекист из другого города? Думаешь, у нас своих не хватает? Хватает! И кое-кто уже проник в организацию. Но связывать тебя о ними не будем. Почему? Скажу тебе прямо, Михалев: похоже, что какая-то контра пробралась в чека! Выяснить, кто именно, — это тоже твоя задача. Потому и нужен человек, которого в Одессе не знают ни свои, ни чужие.

— Понятно. — Алексей тоже вынул кисет и принялся молча свертывать “козью ножку”.

Инокентьев пристально следил за его лицом, ища на нем признаки сомнения или нерешительности. Но лицо парня было замкнутое, малоподвижное, и при всей своей опытности Инокентьев не мог понять, какие мысли бродят у него в голове.

“Крепкий, кажется”, — подумал Инокентьев. Но на всякий случай сказал:

— Давай начистоту. Дело тебе предлагается трудное, опасное дело. Если сомневаешься или не уверен в себе, лучше сразу скажи. Такой случай, как сейчас, вряд ли еще представится, и действовать надо наверняка. Значит, и человек нужен, который на все готов. В одиночку придется работать. Чуть ошибся — пропал.

— Это верно! — сказал Алексей. Он помолчал и вдруг смешливо растянул губы. — Того и гляди, испугаете вы меня, товарищ Инокентьев. Придется домой возвращаться. А ведь дело-то не опаснее других. Давайте уж не передумывать.

— Ну, коли так, передумывать не будем, — сразу согласился Инокентьев. Парень с каждой минутой все больше нравился ему. — В таком случае надо договориться…

Договорились они о том, что Алексей до начала операции поживет у Синесвитенко. Всякие дополнительные инструкции получит позднее. Синесвитенко — бывший красноармеец и личный друг самого Инокентьева. Мальчонка у него смышленый и умеет держать язык за зубами. Алексею выходить из дому не следует…

Они подали друг другу руки. Инокентьев надвинул на лоб выцветшую фуражку-мичманку, на все пуговицы застегнул бушлат, чтобы не видно было армейской гимнастерки, и ушел.

Алексей вернулся к столу, придвинул лампу и взял в руки фотографии.

Наступили дни, которые Алексей Михалев прожил тихо и безмятежно, как не доводилось ему ни разу за последние четыре года. Свободного времени было хоть отбавляй.

Синесвитенко исчезал из дому чуть свет: у него были дела на заводе сельскохозяйственных машин. Вечерами, по дороге домой, он где-то встречался с Инокентьевым, который передавал ему паек для Алексея и неизменное распоряжение: терпеливо ждать.

Так прошла неделя.

Безделье становилось уже в тягость.

Синесвитенко являлся домой поздно: он возглавлял группу активистов, которые собирали у рабочих носильные вещи для обмена на продукты. Набегавшись за день, он едва волочил ноги. На скулах его пятнами горел румянец.

— Сгоришь, Петро, — сказал ему как-то Алексей. — Нельзя так.

— Не сгорю, — отмахнулся Синесвитенко. — От меня одни кости остались, а кости не горят, только тлеют… Завод надо восстанавливать, а у людей руки не поднимаются. Вот продукты добудем — приободрятся… Отряд собрали… Махнем куда-нибудь в хлебные места с кулачьем торговаться…

И вскоре он действительно уехал с рабочим продовольственным отрядом куда-то к Раздельной.

На прощание Синесвитенко сделал Алексею подарок. Месяц назад ему удалось раздобыть на базаре две одинаковые фигуры китайских болванчиков. Фигурки были из крепкой стали, полые внутри, и Синесвитенко смастерил из них зажигалки. Если нажать пружину на спине у болванчика, верхняя часть его головы немного откидывалась и изо рта вырывался тонкий язычок пламени. Еще раз нажмешь — рот захлопывался, проглатывая огонек. Таких затейливых зажигалок Алексей еще не видел. У Синесвитенко были просто золотые руки.

— Возьми на память, — предложил Синесвитенко, — они, можно сказать, единственные в своем роде, одна у тебя, другая у меня. Кто знает, увидимся ли еще, а так, может, и вспомнишь… За Пашкой доглядывай. Я ведь ненадолго. Ежели хорошо пойдет, через неделю буду обратно.

— На меня надежда слабая, — сказал ему Алексей, — не сегодня-завтра могу улететь.

— Ну, пока здесь… Он хлопчик мозговитый, проживет и сам.

Через два дня после его отъезда, поздно вечером, когда Алексей и Пашка играли перед сном в подкидного дурака, в дверь постучали, Алексей отложил принятые карты (а напринимал он много: Пашка играл здорово, к тому еще жулил) и пошел открывать.

За дверью стоял невысокий человек в штатском пальто.

— Здравствуйте, — сказал он, — привет вам привез из Херсона.

— От Сергея Васильевича?

— От Василия Сергеевича. Вас ждут, просили скорей…

И, казалось, с приходом связного жизнь сразу обрела привычный тревожный ритм, будто и не было недельной передышки. Алексей торопливо навернул портянки, всунул ноги в сапоги и наскоро увязал в тряпицу немудрящее свое имущество — запасную пару исподнего белья и стопку писчей бумаги.

Одевшись, подошел к Пашке.

— Будь здоров, ухожу.

— Надолго? — спросил Пашка, с тревогой наблюдавший за его сборами.

— Кто его знает. Ждать-то меня не надо.

У Пашки задрожали губы.

— Насовсем, что ли?

— Уж и насовсем! Приду, наверно. А если нет, сам хозяйничай. Еды тебе дней на пять должно хватить, постарайся обернуться, пока отца нет. На рыбалку ходи… — Алексей говорил преувеличенно бодро и при этом старался не глядеть в огорченные Пашкины глаза, чтобы и самому не расчувствоваться. — Словом, все должно быть в порядке.

Пашка молчал. Веки его подозрительно набухли.