Сергей Мстиславский - Крыша мира

…В числе избранных, принимающих просьбы, — святой Ходжа-Исхак, на поклонение к которому вы пришли. Вознесите же ему мольбы смиренномудро, памятуя о существе бога, — его же я разъяснил вам. Помните, что бог — Питатель! И ему угодна только молитва о еде. Велик Аллах и Мухаммад, пророк его!

— Омин, — снова хором, склоняясь, возгласили гиссарцы. И рассыпались в похвалах проповеднику.

Саллаэддин в углу ерошил бороду. Темный, как туча.

— Ты чего, Салла?

— Я ему сейчас буду морду бить.

От духовной беседы перешли к светской. Кто, откуда, что видел?

Рассказали про Андижан, промолчали о Ягнобе. Зато очень хвалили мачинский урюк.

— А путь куда держите?

— Да к вам же, на Гиссар, и дальше, к Пянджу, в горы.

— Так это не вас ли дожидается у Мура — джевачи из Бухары с фирманом?

Мы встрепенулись. Джевачи? У перевала Мура?

— Как бог велик! Клык, из Пассарги, говорил с ним. Эй, Клык, расскажи о бухарце русским господам.

Клык — широкоскулый, весь взрытый оспой узбек, — разминаясь, поднялся с кошмы.

— Его разговор правильный, — кивнул он в сторону нашего собеседника. — Джевачи я видел взаправду. Прибыл к нам в Пассаргу, по фирману эмира, встречать двух молодых сеидов из самого Фитибрюха. Он говорил: важные сеиды, потому что в фирмане сказано настрого — провести всюду, где захотят, и показать все, что прикажут. Прием почетный, расход весь из эмирской казны. Почетные гости и — молва идет — сеиды подлинные: хотя и урусы родом — нашим языком говорят, и обычай чтут, и в высоком знании сильнее муллы и звездочета.

— А имен их не помнишь?

— Читал джевачи, но разве кто их упомнит, русские имена! Их потому и в рай не пускают: никакой ангел не упомнит — пустит не того, кого надо. Все разные, и все на одно похожи.

— А как же ваших пускают? У ваших имена, без малого, у всех одинаковы: Ахмет, Измаил, да опять Измаил и Ахмет.

Узбек захохотал.

— Нам и не надо отлички — наших пускают без всякого разбора: только помри!

— Э, какой неладный, — оборвал Клыка староста. — Обет дал, на богомолье пришел, а рычишь, как верблюд. Ты бы помолчал: старше и умнее есть.

— Давно ты видел чиновника?

— Пять дней будет, — припоминая, сказал узбек. — Да, верных пять дней. Ну, что же, теперь уже близко вам: на конях в два дня будете в Пассарге — кони у вас, видел, добрые.

Счастливо распутывается наш ягиобский узел…

Следующий день — пятница, джума, молитвенный день. Часов в шесть к мечети собралось десятка полтора макшеватцев и вместе с богомольцами ушли в гору, к Ходжа-Исхаку.

О самом святом нам удалось узнать немного. Древний святой — полторы тысячи лет ему по счету макшеватцев. Жил в горах отшельником в пещере. После смерти — «остался как живой». Мощи, должно быть…

— А дивов он не покорял? Или других каких чудес за ним не записано?

— Нет, зачем? Жил в пещере один: разве не довольно? Один жил — значит, жил в правде. На людях неправда. Кто один живет — всегда праведник.

— Полторы тысячи лет? — Жорж забеспокоился. — Может быть, и в самом деле древний… Бывают же случайности: а вдруг да окажется как раз тот череп, что мы ищем?

— А кто мне говорил: «Разве так можно найти»?

Жорж сердится, протирает очки.

— Я о методе говорил. А случайность вообще отрицать смешно… Во всяком случае надо бы посмотреть этого Исхака.

Попроситься с богомольцами и захватить циркуля и ленту?.. Может быть, как-нибудь удастся обмерить…

Но пока мы судили да рядили да собирались сказать, богомольцы ушли. Пожалуй, впрочем, и к лучшему. Ведь с провожатыми чуть не пятьдесят человек набралось. Какой тут обмер! Надо будет одним пробраться. Расспросить хорошенько про дорогу… или кого-нибудь одного подговорить…

Жорж фантазировал. Я не возражал, слушал.

Вернулись гиссарцы только под вечер, усталые, но восторженные.

Правда, не всех сподобил Худаи — только восьмерым дано было от бога войти в пещеру; остальные — не входя совершили намаз: уж очень труден, большой духовной возвышенности требует подъем. Клык — у, верблюд! нет другого слова — и до подножия не дошел, наслал на него святой Исхак страх, зверем ревел, еле отчитал его мулла макшеватский. Те, что не дошли, беспокоились попервоначалу: как бы знак гнева божьего. Но макшеватцы разъяснили: не они одни, со всеми богомольцами так, и для бога — равно; зачитывается самый подвиг странствия — равно и допущенному и не допущенному до лицезрения св. Исхака. Зато, кто поднялся, — все живыми вышли.

— А разве не все выходят живыми?

— И-э! Даже в пещере самой черепа и кости. А больше всего, говорят, пропадают, как из пещеры выйдут. А случается это, мулла говорит, с теми, что входят волею, а не верою.

— Волею, а не верою?

— Доподлинно. Мулла говорит: в святое место можно войти без бога, одною силою, но выйти — нельзя. Кто веруя вошел — жив, кто силою — мертв.

— Как же они пропадают?

— Да так, вовсе без следа.

— Ну, а Исхак какой из себя?

Богомолец нахмурился.

— Нет о таком разговора. Каждый сам видит.

Однако не утерпел и, помолчав, добавил:

— Светлый, и рука поднята…

Не попавшие в пещеру — и даже столь посрамленный Исхаком Клык — окончательно утешились обильным пловом, которым закончился день: в четырех котлах доверху заложен был рис, по полтора барана на котел. Ели до пресыщения… во славу Худаи-Парвадигора. И в конце разговоров пришли к согласному выводу: правильно, что не все паломники доходят; труд богомолья — один, как один путь у всех человеков, но заслуга — разная. Нельзя судить по пути — судят по заслугам.

— Верно! — скрепил старшина, позванивая теньга, которые собирал он в большой уемистый кожаный мешок: по три теньга с богомольца.

Мулла-Гассан не удержался, сострил:

— Заслуга человека разная, плата одна.

С рассветом ушли гиссарцы. Остался один Клык: мы наняли его проводить нас до Пассарги. Девять, десять, одиннадцать… Еще три дня надо убить в Макшевате… В сущности, можно было бы уже и выступить: до Мура как раз кончается карантин. Да и насчет инкубации — кажется, перехватили офицеры… Но мы решили все же переждать, для полной очистки совести. И мысль о черепе Ходжи-Исхака сильно забрала Жоржа. Надо все-таки попытаться; а вдруг — что-нибудь действительно ценное…

К полудню — снизу, из кишлака, шум. На улочке — беготня, переполох. Саллаэддин не утерпел: заговорила базарная кровь — спустился справиться. Назад вернулся бегом.

— Э-э, зачем сидел! Я тебе говорю: зачем сидел!

— Где сидел? Что ты чушь несешь, Саллаэддинка!