Юрий Карчевский - Схватка с чудовищами

В бункере главарей дощатые нары были расположены вдоль стен в два яруса. На земляном полу стояла самодельная чугунная «буржуйка». В потолке прорублено отверстие для печной трубы и крохотное оконце, едва пропускающее дневной свет. В боковой амбразуре установлен ручной пулемет. В правом углу бункера лежала груда ручных гранат немецкого производства. Тут же находился люк, ведущий в подземелье. Из-под нар выглядывали ящики с патронами. Автомат, как и винтовку, каждый обитатель цитадели держал при себе либо на своем лежбище — на нарах. На опорном бревне, стоявшем в центре, держалась бревенчатая насыпная крыша землянки и красовался портрет Адольфа Гитлера, а над ним свисала керосиновая лампа-семилинейка.

Адъютант атамана — угрюмый и малоразговорчивый Федор Рябинин по кличке Профессор — топил «буржуйку». Напротив него, на нижних нарах, свесив ноги, сидела бледнолицая шатенка Баронесса, сушившая свои портянки у печки. На чурбаках понуро сидели ближайшие сподвижники Краковского. На одном из таких чурбачков восседал Сердцеед. Прозвища эти, как и другие, не случайны: носители их боялись быть разоблаченными.

В бункере было не только жарко натоплено, но и душно от скопления людей, от пропитавшейся влагой одежды. Люди, казалось, ушли в себя. Перед каждым всплывало пережитое, кто-то переоценивал его и искал выход, а кто-то пугался либо думал о мщении.

— Глянь в амбразуру, не возвратились ли наши с добычей, — приказал Философ. — Давно кабанятинки не пробовал.

— Не видать что-то, — ответил Адвокат.

— Кабанятинки не мешало бы, — прозвучал голос Скептика. — Да и стерлядку неплохо было бы откушать. Бывало в эту пору сидишь над лункой на озере… На одной удочке мормышка подвешена. На другой — мотыль трепыхается. Тюк-тюк, карасик. Тюк-тюк, плотвичка. Тюк-тюк, окунек. Принесешь домой целый садок живности. Уху жена такую наварит, пальчики оближешь! Да еще чекушку мы с ней раздавим.

— А свобода у тебя была? — спросил Кривоносый.

— Я и был на свободе, не по тюрьмам скитался, как некоторые, — ответил Скептик с намеком.

— Да что с тобой говорить, — плюнул Кривоносый, отсидевший срок за растление малолетних.

— Однажды вырубил я во льду лунку пешней, — продолжал Скептик. — Просторную лунку такую. Капюшон на голову натянул от ветра. Тюк-тюк, карасик. Тюк-тюк, плотвичка. Я — дерг! А щука ее — хвать! И потащила мою удочку за собой. Да!

Все дружно загоготали. Кто-то из бандитов спросил:

— Как же ты щуку подо льдом мог разглядеть? Может, то был судак или налим?

— А я и не разглядывал. Настоящий рыбак чувствует, какая рыбина насадку заглотнула! А иначе…

— Брось тоску наводить, старик! — в сердцах одернул его Прокурор. — У тебя одни воспоминания о доме. У других — другие, потому как все мы тут разные. Вот и будем наши души друг другу выворачивать наизнанку.

— Довоевались… — снова прозвучал голос с верхних нар. — Россию задумали поставить на колени перед германцем, а она твердым орешком оказалась. Какой же я дурак, что верил всему и пошел за ними!

— Не распускай нюни, Скептик. Мы все здесь на перепутье и все еще на что-то надеемся, — одернул его смуглый, с продолговатым лицом Сердцеед, единственный, кто не имел бороды, но носил усики под Гитлера.

Сов. секретно       Из архива УКГБ по Орловской области:[2]

Скептик — Лапонов Евлампий Онуфриевич, 1917 года рождения. Русский. Из семьи кулака. Беспартийный. По профессии — печник, трубочист. Оставшись на территории, временно оккупированной фашистскими войсками, добровольно пошел к ним в услужение. Являлся начальником сельского полицейского участка. Служил в дивизии СС, дослужился до звания штурмман. Участвовал в карательных операциях против советских патриотов.

Из показаний Каверина 3. В.:

Вопрос: Что вам известно о деятельности Лапонова в годы войны?

Ответ: Лапонов Е. О., будучи карателем, жестоко относился к жителям партизанской зоны. Во время налетов на селения мародерничал, участвовал в сожжении сел и деревень Орловской области. На моих глазах в селе Грачевка застрелил вдову погибшего в боях с немецкими захватчиками советского офицера и ее малолетнего сына.

— Какой я тебе хам? Себя человеком голубой крови и белой кости считаешь? Все остальные для тебя — хамы, быдло?

— Позвольте, ничего подобного я не говорил. Господа, подтвердите же…

— Не сказал, так подумал. Я тебя, Сердцеед, насквозь вижу, лысого дьявола! Тебе только за бабами волочиться! На уме одно: селедка, водка да молодка.

— Мелете черт знает что! — возмутился бандит. — Как бы тяжко на душе ни было, человек должен жить надеждой. Даже в нашем с вами положении. — Он по привычке потрогал усики, будто проверяя, на месте ли они.

— Понадеялся… А теперь разуверился я и в Сталине, и в Гитлере. Не верю и Краковскому.

— Тогда позвольте узнать: во что же вы верите, господин Скептик?

— Во что? — Тот привстал на локтях, и теперь можно было увидеть его заросшее рыжей щетиной лицо, бесцветные глаза, мясистый нос. — Во всеобщее грехопадение верю. В то, что на каждого из нас непременно обрушится Божья кара. Вот увидишь, это произойдет! Хоть ты и Сердцеед, а Господь тебя тоже накажет. И поделом!

Из архива Берлинского гестапо на «Сердцееда»:

«…Попандопуло Дионис, 1896 года рождения. Грек. В царской России закончил Кадетское училище. Подполковник Белой Армии. После бегства из России в двадцатых годах — один из руководителей Берлинской секции Союза Российских офицеров — РОВС. Во время войны Германии с Советским Союзом командовал одной из бригад дивизии СС „Мертвая голова“, имел звание унтершарфюрера СС. Был комендантом лагеря для русских военнопленных. По линии Восточного министерства осуществлял вербовку и заброску агентуры в тыл Советских войск на территории Прибалтики и Белоруссии. Служил в личной канцелярии генерала Власова. За особые заслуги удостоен многих наград Германского государства».

Из показаний свидетеля Глаголева А. Б.:

Вопрос: Вы знали Попандопуло Диониса?

Ответ: Лично знаком не был с ним, но знал. Попандопуло являлся комендантом лагеря для советских военнопленных, когда я там находился.

Вопрос: Что вам известно о нем, как о коменданте лагеря?

Ответ: Что известно… Мне тяжело вспоминать об этом. Скажу только: из двух сотен человек, находившихся в нашем блоке, хорошо, если двадцать уцелело. Остальные были либо замордованы охраной и затравлены собаками до смерти, либо заморены голодом и рабским трудом на лесоповале и торфоразработках. Да и расстрел на месте был в лагере обычным явлением. За неповиновение по недомоганию, за отказ от работы, за попытку к бегству. Комендант лично расстреливал тоже. Погибших по приказу Попандопуло грузили навалом в грузовики, отвозили и сбрасывали в ров, вырытый за территорией лагеря. А таких блоков, как мой, в лагере были десятки. Многих тысяч наших людей там сгноили, убили…