Эдгар Берроуз - Тарзан Непобедимый

В группе жриц, стоявших справа от трона Оу, пленника внимательно, с прищуром разглядывала девушка, недавно вошедшая в пору зрелости. Под золотыми дисками, прикрывавшими тугие белые груди, сердце Нао трепетало от мыслей, вызванных созерцанием этого странного воина.

Когда Оу закончила говорить, Коулта увели. Он так и не понял, что слышал свой смертный приговор, вынесенный верховной жрицей Пламенеющего Бога. Стражники препроводили его в темницу возле входа в туннель, ведущий от площади, где совершались жертвоприношения, к подземным ходам под городом. И так как камера находилась не совсем по землей, то через окно и решетку в двери доходили свежий воздух и свет. Здесь охрана его оставила, предварительно развязав руки.

Из маленького окошка камеры Уэйн Коулт видел внутренний двор Храма Солнца, сплошные ряды галерей, поднимавшихся к вершине высоченной стены, и каменный алтарь посреди двора. Видневшиеся на нем и на мостовой возле основания коричневые пятна поведали ему то, что не смогли выразить непонятные слова Оу. Он с содроганием осознал неотвратимость уготованной ему судьбы, и внутри у него все похолодело, а по спине побежали мурашки. В предназначении алтаря ошибиться было невозможно, особенно видя оскаленные черепа предыдущих жертв, глядящие на него пустыми глазницами.

Загипнотизированный ужасом, он неотрывно смотрел на алтарь и черепа, пока наконец не взял себя в руки и не стряхнул с себя оцепенение, и все же безнадежность положения продолжала угнетать его. Затем он обратился мыслями к своему спутнику и его возможной участи. Воистину, Ромеро был храбрым и верным товарищем, – единственным из всего отряда, который произвел на Коулта благоприятное впечатление и с которым Коулту было приятно общаться. Остальные же казались либо невежественными фанатиками, либо алчными оппортунистами, в то время как поведение и манера разговора мексиканца выдавали в нем беспечного вояку, который с радостью отдаст жизнь за всякое дело, какое посчитает нужным в данный момент, и которому прежде всего требовались приключения и острые ощущения. Разумеется, Коулт не знал, что Зверев и остальные бросили его на произвол судьбы, но был уверен, что Ромеро его не бросил, разве что только сам попал в передрягу, либо же мексиканца убили или захватили в плен.

Весь оставшийся долгий день Коулт провел в одиночестве, размышляя о своем несчастье. Наступила темнота, а про него как будто забыли – никто так и не явился. Коулт задавался вопросом, не вознамерились ли они оставить его вообще без пищи и воды, либо же церемонию принесения его в жертву на этом мрачном алтаре в коричневыми пятнами планируют начать так скоро, что нет необходимости заботиться о его физических потребностях.

Он прилег на жесткий, похожий на цемент, пол камеры и попытался хоть немного забыться во сне, но тут его внимание привлек еле слышный звук, идущий со двора, где стоял алтарь. Прислушавшись, он определил, что кто-то направляется в его сторону, и, бесшумно поднявшись, подошел к окну и выглянул наружу. В темноте ночи на фоне слабого света далеких звезд он увидел, что кто-то движется к его камере, но не сумел определить, человек это или зверь. И вдруг откуда-то сверху со стороны руин ночное безмолвие нарушил протяжный крик, который теперь уже американец воспринимал столь же естественной частью загадочного города Опара, как и сами разрушающиеся развалины.

Отряд преодолел скалы и вышел к кромке леса. В лагерь возвращались в мрачном, подавленном настроении, а, обнаружив на месте развал, приуныли еще больше.

Членам вернувшейся экспедиции тут же рассказали историю с часовым, которого уволок ночью в джунгли демон и которому удалось бежать прежде, чем тот его сожрал. Еще свежа была в их памяти загадочная смерть Рагханата Джафара, и те, кто воротились от стен Опара, пребывали в крайне взвинченном состоянии, которое не улеглось и ночью, когда люди расположились биваком под темными деревьями на опушке мрачного леса. Наступление рассвета было встречено вздохами облегчения.

Позже, когда они строем двинулись к базовому лагерю, к чернокожим постепенно вернулось нормальное настроение, и вскоре напряжение, в котором они пребывали в течение дней, разрядилось песнями и смехом, белые же продолжали хмуриться. Зверев и Ромеро не разговаривали друг с другом, а Ивич, что вообще свойственно людям со слабым характером, затаил против всех злобу из-за проявленной им же трусости.

Малыш Нкима, прятавшийся в дупле дерева, увидел проходящую мимо колонну и, когда та отошла на безопасное расстояние, выбрался из своего укрытия и стал носиться вверх-вниз по стволу дерева, выкрикивая им вслед страшные угрозы и обидные оскорбления.

Тарзан из племени обезьян лежал у слона Тантора на спине, опершись локтями на широкую голову животного и положив подбородок на сведенные вместе ладони. Тщетным оказался его поиск следов Лэ из Опара. Та как сквозь землю провалилась.

Сегодня Тарзану повстречался Тантор, и, как это повелось у него с детства, человек-обезьяна обрадовался возможности молчаливого общения с мудрым старым патриархом леса, от которого ему всегда передавались огромная сила характера и уравновешенность. От Тантора веяло умиротворяющим спокойствием, вернувшим Тарзану душевное равновесие. Тантор, в свою очередь, испытывал радость от общества Повелителя джунглей, к которому, единственному из всех двуногих созданий, относился с дружеской привязанностью.

Звери джунглей не признают никаких хозяев и меньше всего – жестокого тирана, который безудержно торопит цивилизованного человека по жизненному пути от колыбели до могилы. Имя этого жестокого тирана, повелевающего миллионами рабов, – Время. Время, имеющее измеримую протяженность, для Тарзана и Тантора было безграничным. Из всех ресурсов, которыми одарила их Природа, наиболее щедро она обошлась со Временем, ибо каждому досталось столько, сколько требуется для жизни, как бы расточительно с ним ни обходились. Настолько велик был его запас, что казался неисчерпаемым вплоть до самой смерти, после чего время, как и все остальное, теряло свое значение. Посему Тантор и Тарзан не тратили времени понапрасну, а общались друг с другом в молчаливой медитации. Но хотя время и пространство длятся вечно, по спирали ли или по прямой, все остальное имеет неотвратимый конец. Так и с безмятежной тишиной, которой упивались два друга и которую внезапно нарушил взволнованный крик маленькой обезьянки, раздавшийся у них над головами из листвы большущего дерева.

Это был Нкима. Он нашел-таки своего Тарзана, и испытываемое им чувство радостного облегчения растревожило джунгли. Тарзан лениво перевернулся и увидел над собой вопящую обезьянку. Окончательно убедившись в том, что это действительно его хозяин, Нкима бросился вниз и вскарабкался на бронзовое плечо человека-обезьяны. Тонкие мохнатые лапки обхватили Тарзана за шею, и Нкима тесно прижался к нему, испытывая то блаженное состояние защищенности, которое позволяло ему время от времени предаваться восторгам комплекса превосходства. На плече Тарзана он ничего не боялся и мог безнаказанно оскорблять весь свет.