Николай Панов - Орлы капитана Людова

— Из-за ребят, может, и польстился на деньги, — сказал погрустневший Сидоркин.

— Может, из-за ребят… А может быть, сердце не стерпело, когда капитан орать на него стал, — сказал Ваня Бородин. В памяти явственно возникла картина: разъяренный багроволицый старик беснуется на пороге дома и к нему мчится на цыпочках мускулистый, сгорбленный Джексон. — Ну а когда убил, тут и соблазнился деньгами.

Люся сидела рядом с Бородиным, думала о своем.

С каким-то особым удовольствием, со смутным волнением смотрел Агеев на пылавшие смуглым румянцем девичьи щеки, видел влажный блеск прикрытых густыми ресницами глаз.

— Только и успел он несколько слов сказать перед смертью, — говорила Люся. — Дайте припомнить… Может быть, представлялось ему, что они с корабля спаслись, на шлюпках плывут.

— Фантазерка вы, товарищ медсестра, — сказал Агеев.

— Нет, правда, правда. Он вас, похоже, вспоминал, товарищ старшина. Вас и сержанта.

— Нас-то ему не с чего вспоминать было, — подал голос Кувардин.

— А вот вспоминал! — продолжала Люся. — Подождите, постойте…

Замолчала, подперла щеку маленьким крепким кулачком, смотрела сосредоточенно в пространство.

— Да, вот что он сказал: «Берег, им машу».

— Точно! — подтвердил Бородин. Расстраивался, что в эти минуты Люська совсем забыла его, обращается все чаще к высокому, видному старшине, на которого он давно точит зубы. — Верно Тренева говорит. Так он и сказал! Теперь и я вспоминаю.

Желтоватые, с пестрыми искорками глаза Агеева вдруг зажглись особым интересом.

— А как же это по-английски будет, товарищ краснофлотец? — спросил боцман.

— А он не по-английски, по-русски бредил, если хочешь знать! — отпарировал Бородин. И вдруг осекся, окинул присутствующих недоуменным взглядом: — А ведь чудно, ребята! Как он мог по-русски говорить? И ведь точно так пробормотал, Люська, как ты вспомнила, правда!

— Значит, так и сказал: «Берег, им машу»? — спросил Агеев. — А больше ничего не говорил?

— Нет, больше ничего! — сказала Люся.

Боцман вдруг повернулся, почти выбежал из кубрика.

Валентин Георгиевич шагал по комнате взад и вперед, сгорбившись, как обычно, потупив серое от усталости лицо.

— Разрешите обратиться, товарищ политрук? — постучавшись, Агеев застыл у порога в положении «смирно».

— Обращайтесь, старшина, — рассеянно откликнулся Людов.

— Товарищ политрук, Джексон перед смертью о координатах говорил.

— О координатах? — Людов остановился как вкопанный. Блеснули и погасли стекла устремленных на боцмана очков.

— Точно. Медсестра Тренева вспомнила. Пробормотал перед смертью: «Берег, им машу». Сказал, ясное дело, по-английски, а по-английски «координаты» будет «берингс».

— А что он еще сказал, Сергей Никитич, повторите! — Людов подошел вплотную, с неожиданной силой сжал руку разведчика.

— А еще сказал «им машу», — усмехнулся недоуменно Агеев. — Вот что это значит — не соображу…

— «Им машу»! — впалые глаза Людова просияли. — А помните, радист говорил — приподнимался он, словно дотянуться хотел до чего-то! Ин май шу, боцман! Пойдемте!

Он стремительно пересек коридор, вошел туда, где каменело на сером брезенте носилок неподвижное тело со строгим, точно вырубленным из базальта лицом. Выступали из-под простыни матросские ботинки на толстых, изношенных подошвах.

— Помните, Сергей Никитич, он этот ботинок чинил? — Людов показал на каблук, желтевший свежеобрезанной кожей. — И новые гвозди на каблуке…

Неловкими от нетерпения пальцами он распутывал узел сапожного шнурка.

— Позвольте, товарищ командир, — сказал Агеев. Расшнуровал ботинок, передал Людову.

Они вышли в коридор, вернулись в канцелярию, Людов положил на стол тяжелый ботинок.

— Может быть, оторвете каблук. У вас это выйдет побыстрее. — Обычное спокойствие уже вернулось к нему.

Агеев вынул из ножен кинжал, ввел острие между слоями недавно обрезанной кожи.

Во внутренней поверхности каблука была плоская выемка.

Из выемки выпал сложенный клочок бумаги.

— «Беринге ин май шу». Координаты в моем ботинке! Вот что он сказал, Сергей Никитич!

Людов развернул бумажку — вырванный из книги печатный листок. На полях листка трудным, крупным почерком было выведено несколько цифр, под цифрами короткая фраза.

— Смотрите, боцман, вам и книги в руки, как моряку!

— Координаты, точно! — Боцман читал обозначение широты и долготы, шевелил губами, соображая.

— Будет это чуть мористее Корсхольма. Там, чтобы не соврать, группа скал, осушка, уходят скалы под воду во время прилива. Там, видно, и засела «Красотка».

— Проверим это, Сергей Никитич, и уточним…

Из кармана шинели Валентин Георгиевич вынул большую, многократно сложенную карту Баренцева моря, развернул на столе. Запестрели просторы безбрежной воды, прорезанной зубчатыми, извилистыми линиями берегов, усыпанной, как дробью, множеством цифр и знаков.

— Вот это место, товарищ командир, — положил палец на карту Агеев.

— Расположен этот пункт в непосредственной близости от оккупированных противником берегов, — сказал задумчиво Людов.

Агеев кивнул.

Людов сложил карту, спрятал в карман шинели. Вынул из кармана кителя потертый бумажник, вложил в бумажник драгоценные координаты.

— Сейчас будем радировать адмиралу, доложу о вашей находке. Думаю, неотложнейшая задача теперь — разведать, в каком состоянии «Красотка», есть ли реальная возможность снять ее с камней, привести в наши воды.

Он стремительно прошел к радиорубке. Из-за двери доносились заглушенные выстрелы разрядов, обрывки музыки, постукивание шифрованных передач.

У передатчика сидел только что заступивший на вахту Бородин. Поднялся навстречу Людову.

— Товарищ политрук, уточнил я. Концерт Чайковского передается по второй программе, в двадцать три ноль-ноль по московскому времени.

— Спасибо, товарищ Бородин. Сейчас, к сожалению, не до Чайковского. Срочно вызовите дежурного по штабу…

Агеев остался в комнате один.

Вот, стало быть, как повертывается дело. Вынул из кармана штанов, стал посасывать новенькую трубку с наборным мундштуком — эбонитовым, со стеклянной прокладкой. Не чувствовал вкуса табака. Да и не мог почувствовать: не раскуривал еще трубку ни разу, и неизвестно, скоро ли удастся раскурить.

А страшно хочется затянуться хоть раз после всех трудов и волнений. Провел пальцем по мундштуку. Двенадцать зарубок. Пока только двенадцать врагов удалось уничтожить со времени клятвы в полуэкипаже.