Марко Марчевский - Остров Тамбукту

— Либа орованда, либа орованда...

Либа значит хижина, но что значит «орованда»? Может быть, тюрьма? Лахо заметил мою растерянность, первым вошел в хижину и, махнув мне рукой, сказал усмехаясь:

— Каа ну, каа ну.

И другие туземцы воскликнули, указывая на дверь.

— Вум, вум — войди.

Теперь они не были такими мрачными, как в селении. Некоторые даже дружелюбно улыбались. Эти улыбки меня успокоили, и я вошел в хижину. За мной вошло еще несколько человек из более пожилых. Молодые остались снаружи.

В хижине имелись широкие нары из бамбуковых планок, плотно пригнанных одна к другой, благодаря чему нары были гладкие. У стены на нарах лежали «подушки» из хорошо выструганного дерева. Лахо лег на нары, подложив под голову «подушку», и сказал:

— Вамборо.

Я понял: эти деревянные колоды действительно служили подушками. Но кто же спал на них? Чья эта либа орованда и почему она построена в стороне от селения? У стены против нар стояло длинное деревянное корыто-барабан. Лахо назвал его «бурум». Он показал мне и дудки из тростника — «хаух», засунутые под балки крыши, и крупные кокосовые орехи с двумя дырками — одной сверху и другой посередине скорлупы, — которые Лахо назвал «пиу». Они находились на широкой полке из бамбука. Лахо начал что-то мне объяснять, но я не понял. Тогда он начал приплясывать и петь:

Гена-а-а, гена-а-а,Андо-о-о — пакеги-иГена-а-а...

После долгих объяснений, я с трудом понял, что туземцы собираются на площадке перед хижиной танцевать и веселиться. Понял и все слова.

Луна, луна...Андо — белый человекС луны...

Действительно ли эти люди думают, что я упал с луны? Я вспомнил старого испанского географа, писавшего, что жители острова Тамбукту считали моряков Магеллана людьми, пришедшими с луны. Неужели туземцы знают, что некогда их остров посетили «белые люди с луны»?

В хижину вошли трое молодых туземцев. Двое несли большие деревянные блюда, а третий — кокосовый орех. Одно блюдо было пустое, а на другом я увидел жареный ямс и плоды. Лахо снял каменный топорик, висевший на стене, очистил им орех от кожуры, расколол его пополам и вылил молоко в пустое блюдо. После этого он выскоблил острой раковиной мягкую сердцевину ореха, и каша была готова. Лахо предложил мне наесться и повернулся спиной. Остальные туземцы сделали то же самое. Пока я ел, они ни разу на меня не взглянули. Это меня удивило. У источника они не поворачивались спиной, когда я ел. Наоборот, там они с огромным интересом следили за каждым моим движением. Если их поведение сейчас означало учтивость и уважение к гостю, то это было удобно: я не привык есть их ложками из раковин и часто подносил ко рту «ложку» пустой, потому что ореховая каша была жидкой и вытекала из раковины.

Как только я наелся, туземцы опять повернулись ко мне. Лахо спросил:

— Андо — пакеги гена? Пакеги гена?..

Он смотрел мне прямо в глаза и ждал, что я скажу. Остальные туземцы молчали. В хижине стало очень тихо. Я ломал себе голову, что ему ответить. Вспомнились мне слова Мехмед-аги: «Бывают истины хуже лжи и ложь — лучше истины». Не требовалось большого ума для того, чтобы понять, что хотел мне тогда сказать старый турок. Он советовал скрыть некоторые истины от плантатора или, говоря прямо, соврать ему. Но я не хотел врать туземцам. С другой стороны — не мог ли я себе навредить, если скажу, что не пришел с луны, что я такой же человек, как и они? Может быть, они меня боялись именно потому, что считали человеком с луны. Если этот страх исчезнет, не поступят ли они со мной как их братья из прибрежного селения?

Туземцы ждали ответа. Лахо смотрел па меня в упор. Я прикинулся, что не понимаю его, и пожал плечами. Но туземцы остались недовольны моим молчанием. Лахо утвердительно повторил:

— Андо — пакеги гена!

— Пакеги гена, пакеги гена! — закивали головами и остальные дикари.

II

Хотя я и пришел с луны, я все же был утомлен, как самый обыкновенный смертный, и прилег на нары отдохнуть. Туземцы один за другим вышли из хижины и оставили меня одного. Деревянная подушка была жестка, но, повернувшись на спину, я почувствовал себя довольно удобно и скоро заснул.

Проснулся я поздно вечером от громких криков и поспешил выйти из хижины. На площадке собралось много народу. Туземцы притащили два толстых дерева длиной метров двадцать каждое, положили их параллельно друг другу посередине площадки и заполнили пустое пространство между ними сухими дровами. Затем принесли головни и зажгли костер. Огонь быстро разгорелся. Двое человек принесли на плечах убитую копьем свинью, привязанную к двум толстым бамбуковым палкам, укрепили ее па обоих деревьях и начали поворачивать на огне, чтобы хорошенько опалить со всех сторон. Опалив щетину, они выскоблили кожу свиньи острыми раковинами и нарезали ее на куски «ножами» из бамбука.

Дикари очень легко мастерят такие ножи. Из коры сухого бамбукового ствола они делают тоненькие рейки в два-три сантиметра шириной и около тридцати сантиметров длиной, заостряют их раковинами и обжигают на огне. Эти примитивные ножи очень острые и режут мясо свиньи, совсем как настоящие.

Пришли и женщины. Они принесли много горшков, некоторые величиной с большой кувшин, из тех, в которых паши матери делают маринады, другие — поменьше — как наши обыкновенные горшки. Площадка наполнилась мужчинами, женщинами, девушками и юношами. Несколько туземцев, идя гуськом друг за другом, принесли на плечах большие корзины, прикрепленные к бамбуковым палкам. Корзины были наполнены ямсом и таро. Женщины немедленно принялись чистить ямс и таро раковинами, в то время как мужчины нарезали мясо свиньи на мелкие кусочки, которые они клали на рогожу, застланную пальмовыми листьями. Когда все было готово, Лахо начал раздавать мясо.

— Андо — пакеги гена! — крикнул он и передал мне большой кусок мяса.

— Олан!

— Габон!

— Малан!

Лахо вызывал туземцев — мужчин и женщин — по именам и каждому давал по куску мяса.

Он оставил и для себя довольно большой кусок, сказав:

— Лахо — тана биляр бома!

Это значило: Лахо — вождь людей из племени бома.

Каждый клал в горшок свой кусок мяса вместе с ямсом и таро, наливал в него воды из бамбуковой «бутылки» и ставил на огонь вариться.

Из-за далекого холма выплыла луна. Туземцы, став лицом к ней, молча смотрели, пока она не показалась целиком, после чего испустили хором пронзительный, протяжный крик, прокатившийся далеко по лесу.