Ольга Репьева - Необыкновенные приключения юных кубанцев

— Задушили… хотя это одно и то же. Видать, потому, что кричала и звала на помощь. Да и как не кричать, когда мать на глазах погибла. Ну, ей и затолкали в рот подол платья. Так, с кляпом, и бросили, наиздевавшись. — Он умолк, чтобы справиться с переживаниями. — Только вот гробов сколотить не из чего… Утром повезут хоронить.

— А ты разве на похоронах не будешь?

— Хотелось бы проводить в последний путь, Варя была мне как сестра. Но завтра коров пасти, подошла наша очередь.

— А листовки принёс? Маму мне уговорить удалось. Насилу упросила.

— Передай ей большое спасибо, скажи, что никто не узнает, чья работа.

— Я ей за тебя поручилась.

На верхушках акаций догорали последние отблески уходящего на покой светила. Андрей достал из кармана часы посмотреть время.

— Спешишь? Сколько натикало?

— Уже девять с четвертью.

— А я кольцо отдала маме. Она сказала, после войны сделаем из него красивые серёжки.

— Мар-та! Ужинать, — позвали от сеней.

— Иду-у! До свидания, — убежала с листовками в руке.

… Примерно раз в месяц подходила очередь пасти череду. Повинность для ребят привычная, нетрудная и в хорошую погоду даже приятная. По крайней мере для Андрея. Её он отбывал охотно, припадёт ли пасти с соседом Федей или же соседкой, то есть Варькой. Последний раз пасли с нею в середине июля.

Матери, как всегда в таких случаях, подняли рано. Глаза слипались, первые шаги были сонными; но утренняя свежесть, зябкая роса с придорожных кустов вскоре взбодрили, сонливость — как корова языком слизнула.

Бурёнки норовили заскочить в подсолнухи, уже готовые зацвесть, чтобы урвать лакомую «шляпку». Варька всякий раз кидалась вовремя завернуть несознательную худобину, опередить в этом напарника.

— Чё ты за ими бегаешь, — зевая с недосыпу, сделал замечание тот. — Дай хуть одну угостить по рёбрам.

— Они же не понимают, что нельзя, — возразила она, косясь на «угощение».

— Всё они понимают!.. Куд-да морду задрала?! — погрозил он кийком очередной лакомке.

Этой палкой с утолщением на одном конце обзавелся он давно, изрядно потренировался попаданию в цель и теперь промахивался редко. Шкодливые особи (киёк предназначался только для них) знали об этом прекрасно. Даже самая хитромудрая из этой категории, Свинья, которая многим играет на нервах, не давая спокойно полежать в холодке в полуденную жарынь; которая только о том и помышляет, как бы улизнуть из стада в чью-нибудь молодую кукурузу, — так вот, даже она становится благоразумней, когда череду пасёт Андрей. Правда, попытки «чухнуть» она изредка предпринимает и в его дни, но стоит тому показать киек и прикрикнуть, как тут же разворачивается и спешит обратно.

… Солнце поднялось над степью, припекало. Нахватавшись по холодку, бурёнки улеглись отдыхать, отрыгивая и сосредоточенно перетирая жвачку, сонно мотая головами и хвостами, чтобы отпугивать навязчивых мух. Сели завтракать и пастухи.

— Ты запасся, будто на цельный день, — кивнула Варька на андрееву сумку; её запасы выглядели скромнее.

— Мамка перестаралась. — Он заглянул внутрь. — И правда: чуть не полбуханки, пять яиц, сало и целая головка чесноку, — стал перечислять содержимое. — А вот про молоко забыла…

— У меня глянь, какая бутыль! Хочешь?

— Оставишь немного. А чё ты всё глаз трёшь?

— Что-то попало и муляет, как зараза… Ты сперва отпей, сколько сможешь, а потом я.

— Ничё, я тожеть не брезгливый, ешь, — разрешил и занялся уничтожением своих запасов. Заметив, что у той только хлеб да молоко, предложил: — Угощайся: хошь — сало с чесноком, или вот яйца варёные. А то до обеда ещё далековато.

— Я, вобще-то, поесть люблю… Токо мне нельзя, и так чересчур толстая.

— Да ничё не толстая! Очень дажеть нормальная. Ешь, никого не слушай.

Сумки опустошили. Андрей поднялся осмотреть стадо. Свинья тоже лежала, хотя и в сторонке — ближе к хутору. Снова растянулся на траве, раскинув руки и глядя в небо. Хорошо! В бледно-голубой, без единого облачка выси парит степной орёл, лишь изредка шевеля крыльями. Пониже, заливаясь звонкой трелью, трепыхается жаворонок. Перелетают с цветка на цветок пчёлы, шмели, бабочки. Одни сборщики цветочных деликатесов садятся, другие, зависая неподвижно, извлекают нектар с помощью длинного жала. Запах стоит изумительный.

Рядом Варька кряхтит и сморкается. Приподнялся — оттягивает веко за ресницы.

— Варь, хочешь, гляну, что там у тебя застряло, — предложил помощь.

— Посмотри, пожалуста! — обрадовалась она. — Режет — нет спасу…

Подошёл, встал возле неё, откинувшейся навзничь, на колени. Осторожно оттянул, слегка вывернув, нижнее веко: глазное яблоко покраснело — натёрла; раздражителя не видно, как ни всматривался.

— Ничего, Варь, нету.

— Смотри лучше, должно быть! Я же чуйствую. Осмотри верхнее, может, там? — Осмотр верхнего тоже ничего не дал. — Подожди чуток, нехай глаз отдохнёт, — попросила передышки, вымученно зажмурилась.

Андрей сел сбоку. Её ситцевое платье в синюю редкую горошину, тесноватое вверху. оттопырилось, обнажив груди. «Не здря тебя и дразнят «сисястая», — отводя взгляд, подумал он.

— Ты, Варвара, со всеми так или токо по знакомству? — упрекнул недовольно.

— Ты о чём? — не поняла та.

— Сиськами своими светишь, вот о чём!

Приподняв голову, она зыркнула в пазуху, придавила выкат.

— Извини… Не до того мне. Да и не боюсь я тебя.

— Это как же понимать? — набычился он.

— А так, что чужого я и на десять метров к себе не подпустила бы, запорошись хоть оба глаза.

— Спасибо за доверие… Но всё одно совесть надо иметь!

— А иди ты, моралист несчастный!..

Андрей не стал отвечать на грубость, лег и занялся своими мыслями. Какое это чудо — летняя кубанская степь! Что за прелесть так вот лежать в высокой траве, среди цветов и яркой зелени, полной грудью вдыхать аромат, закрыв глаза, слушать его музыку! Ни забот тебе, ни хлопот, ни уроков — вольный, как птица. Вот ежли б ещё не война. По бате соскучился. Давно не было и писем. Где он зараз, что в эти минуты делает? А может, уже и в живых нет, как у Сломовых, недавно получивших похоронку. Проклятые фрицы! А поговаривают, что могут и сюда достать, — что тогда с нами будет?.

— Андрик, ты на меня обиделся? — подала голос Варька.

— Врач на больных не обижается.

— У меня раз такое уже было. Так мама языком. Сразу и нашла.

— Давай попробую и я… — Лег наискосок, опираясь на локти и стараясь не налегать на «сиськи». — Начнём с верхнего века, подержи-ка за ресничку… Локоть чуть в сторонку, мешает. — Поелозил кончиком языка, слеза оказалась солёноватой, сплюнул. — Кажись, что-то есть!