Л. Константинов - Искатель. 1968. Выпуск №5

Потом я вышел за порог. Пластиковые плиты были темными после ночного дождя, в щелях между ними еще не просохла вода, — в ней отражались лучики солнца. Я шел в школу медленно: нарочно вышел из дому чуть раньше. И всю дорогу я подставлял солнцу лицо — хотелось, чтобы оно побыстрее загорело.

У школьных ворот я встретился с Леной, взял ее портфель, и мы вместе пересекли школьный двор, болтая о каких-то пустяках. И вместе мы поднялись по лестнице в тот класс, где должен был состояться первый урок. Учитель был совсем молодым, первый год в школе; и мы замечали иногда, что он очень волнуется, и тогда старались показать ему, что урок очень нам интересен.

На перемене мы играли на школьном дворе а волейбол. Мяч, туго накачанный, ну просто звенел от ударов, и Алеша Кувшинников вытягивал самые безнадежные мячи, старался изо всех сил, изредка поглядывая в ту сторону (я это заметил), где среди девчонок стояла Катя Кадышева. А школьный звонок уже звал нас на следующий урок…

А потом прошло еще чуть-чуть времени, и в нормальной школьной жизни вдруг словно что-то оборвалось. Мир в глазах стал неясным, нерезким. И странно, все, что было в тот день дальше, сейчас я припоминаю с трудом, словно вижу старую, потертую видеоленту. Даже не могу припомнить, как именно я все узнал.

Галактионыч умер… Врачи уже не могли ему помочь. И это было так неожиданно и невозможно, что сначала я плакал и сам себе удивлялся, потому что еще не верил в невозможное. До этого, видимо, я твердо считал, что человек уже научился управлять миром так, как он хочет, и впервые на моих глазах мир оказался сильнее человека, вышел из повиновения.

Школа вдруг стала пустой и гулкой, словно а субботу, когда мы собирались на наши очередные незапланированные занятия. И сначала я шел куда-то вместе со всеми, потом ходил по школьным коридорам один и о чем-то все время думал, но вот о чем — тоже не могу припомнить. И когда я снова заглянул в наш класс с надписью «Биссектриса» на двери, в нем никого не было. Лишь возле учительской кафедры, прямо на полу, сидел Алеша Кувшинников, и перед ним лежал маленький черный пластмассовый ящичек — придуманная мной Установка Радости, ручка на нуле. Алеша, видно, только что вытащил Установку из ящика кафедры Галактионыча.

И я сел на пол рядом с Алешей, и мы долго молчали, глядя в разные стороны. Алеша пошевелился. — Я знаешь о чем думаю?

Он замолчал, подбирая получше слова:

— Вот перед нами штука, которая запросто может нас обоих развеселить. Сейчас нам далеко до веселья. Но вот хочется ли тебе поднять сейчас настроение?..

И вот тогда я взглянул на маленький черный ящичек — ручка на нуле. А ведь правда, как все просто, поверни ручку до отказа, забудется все; не об этом ли я мечтал, когда все еще только начиналось и когда встретил того маленького грустного негра? И вдруг я отчетливо понял: сегодня мне это даже не пришло в голову. И Алеше тоже. И наверное, вообще никому не пришло бы…

— Я думаю, — сказал Алеша, глядя куда-то в сторону, — когда ты встретил в Африке того парня, не надо было придумывать, каким бы хитрым способом вернуть ему радость. Но надо было обязательно его догнать и помочь ему сразу же, помочь как-то очень просто. Люди должны помогать друг другу! Это мы знаем! А надо еще знать, как им надо помогать в каждом случае. Может быть, тому негру нужно было просто сказать что-то такое, чего раньше ему никто и никогда не говорил…

Мы встали и теперь смотрели на Установку Радости сверху вниз. Над нами нависла тишина. И перед моими глазами вдруг прошли миллиарды улыбающихся, счастливых человеческих лиц, промелькнули все страны и континенты мира. Я вспомнил, как часто в последнее время мы крутили наш школьный громадный глобус — осматривали поле действия нашей будущей Всемирной Установки Радости. Глобус был огромным, континенты медленно плыли перед нашими глазами — Север Земли, Юг Земли, Восток, Запад… Миллиарды людей, которым мы хотели внушить вечную радость — хорошую порцию радости изо дня в день, что бы ни случалось…

А потом Алеха, зажмурившись, наступил на маленький черный ящичек ногой.

Хрустнули детали. И ничего во мне при этом не шевельнулось.

— Значит, она не нужна людям, — медленно сказал Алеша, — если вот так… Но помогать мы им будем. И радость дарить тоже. Постараемся даже сразу всем на Земле.

…Мы начинаем привыкать к нашим новым учителям — по одному на каждый предмет. Они хорошие и добрые, а новая учительница по математике вообще очень славная и совсем молодая. И живет она, оказывается, на той же улице, что и мы с Алешей. Алеха, когда увидел ее в первый раз, вдруг стал как-то по-особому приглаживать свои непокорные вихры, но тут же он почему-то оглянулся на зеленоглазую и красивую Катю Кадышеву…

Мы стараемся учить то, что задают нам новые учителя, как можно лучше. И в мире все идет по-прежнему: день сменяется ночью, а вслед за ночью снова начинается день. И теперь я уже знаю точно: так будет всегда, что бы ни происходило с людьми.

А потом, когда уже прошло какое-то время, мне стало вдруг казаться, что Галактионыч все прекрасно знал — и об Установке Радости и о том, как мы хотели подарить радость сразу всей Земле. Ждал, что же мы сделаем, и ничего нам не подсказывал. Ждал, когда мы сами поймем, что радость нужно дарить людям совсем другими способами. Первым из нас это понял Алеха. За ним поняли, наверное, и все остальные.

Откуда у меня берется уверенность, что Галактионыч все прекрасно знал, сказать я не могу. Ведь он не выдал себя ни разу, а мы скрывали, что делаем, на совесть. Но Алеха, когда потом я рассказал ему о своем предположении, вдруг полностью с ним согласился:

— И мне кажется точно так же. И знаешь почему?

Тут Алеха запнулся, словно понял, что нечаянно проговорился. Но отступать было бы уже неловко, и он взглянул на меня испытующе.

— Вот почему это мне кажется. Помнишь, я вырезал на двери «Биссектрису»?

Я кивнул.

— Галактионыч хотел потом узнать, кто это сделал, но я так и не сознался.

Алеха помедлил.

— Потом я ему во всем признался. Дня через три. И так, конечно, чтобы никто из наших не слышал. Что же он мне, ты думаешь, сказал? Он сказал: «Я все знаю! И если уж ты вырезал, пускай надпись так и останется. Академия «Биссектриса»! Я тогда просто обалдел. Откуда же он мог знать? А он, наверное, действительно знал о нас все. Возможно, даже то, чего не знаем мы сами. Какие мы были, какие мы есть. А еще то, какими мы станем…

День, когда мы все стали старше, прошел. Мы учились… На уроке географии с новой учительницей слетали в Южную Америку, где попали под такой ливень, по сравнению с которым самый проливной из наших дождей в парке для отдыха показался бы редкими брызгами. Мы играли в футбол, загорали, потому что уже началось лето, и Алеха снова стал что-то такое придумывать — пока даже точно не знаю что. Катя Кадышева сделала первый синтез. Мы все стояли вокруг колбы, в которой громко бурлила какая-то жидкость — сначала она была голубой, а потом стала оранжевой. Катя следила за этим превращением затаив дыхание, а потом, когда реакция кончилась, облегченно вздохнула: все прошло именно так, как надо. У Кати были очень счастливые глаза. А Труба потихонечку перешел от слов к делу — написал начало своего первого фантастического романа: о полете к Южному Кресту. Алеша прочитал начало и очень его одобрил. И я даже стал понемножку забывать о своей Установке Радости, хотя времени прошло совсем мало. Была ли она в действительности, могла ли дарить людям радость? Но о Галактионыче я думал все время.