Андрe Лори - Через океан

— Отец поручил мне извиниться перед вами, он не может ехать! — сказала она, подходя к деревянной набережной, — но вы примите меня все-таки? — добавила она с улыбкой.

Примет ли он ее?.. Раймунд был вне себя от радости, помогая ей взойти на катер и сесть на корме под навес. От счастья у него не хватало слов выразить свой восторг.

— Я уверена, что я вас скандализирую, явившись сюда одна, — сказала Магда, наполовину прикрывшись красным зонтиком, в то время как катер пустился в путь. — Во Франции, как в Испании и Турции, молодые девушки выходят не иначе, как в сопровождении гувернантки, не так ли?

— Поверьте, что вы меня ничуть не скандализируете! — самым серьезным тоном протестовал Раймунд. — У каждой нации есть свои обычаи, которые всегда имеют свое оправдание, и в эту минуту я всего менее вздумал бы жаловаться на американскую свободу!

— Значит, вы не находите необходимым, чтобы молодая девушка вечно ходила с опущенными глазами, прижав локти плотно к телу, под охраной особы зрелого возраста, безразлично, родственницы или нет? По правде сказать, такой режим мне не по душе!

— Быть может, он совсем не так суров, как вы воображаете! — смеясь, заметил Раймунд.

— Вот видите! Вы его защищаете! Я даю голову на отсечение, держу даже пари, что ваш французский предрассудок доходит до крайности, до того, что вы, наверно, находите в выборе мужа родителей и опекунов более компетентными, чем самих барышень?

— Я, признаться, мало занимался этим вопросом. Но по первому взгляду я не вижу ничего странного в признании прав и мнений семьи в таком важном деле. Разве родители и даже опекуны не имеют более житейской опытности, чем только что вышедший из пансиона ребенок, и не лучше ли обыкновенно они могут оценить достоинства кандидатов?

— Его финансовые достоинства — быть может! — сказала Магда с оттенком презрительной иронии, — но деньги — не все в этом мире!

— Разумеется! — горячо вскричал Раймунд. — Упаси меня Бог утверждать что-либо подобное! Не приписывайте мне, ради Бога, чувств, которые мне совершенно чужды! Но неужели вы думаете, что во Франции заключается больше корыстолюбивых браков, чем в Соединенных Штатах?

— Не знаю. Я могу только сказать, что одна мысль не самой выбрать себе спутника жизни противна мне.

— Это вполне понятно, если принять во внимание систему образования в Соединенных Штатах. Здесь у мальчиков и девочек одни и те же школы, те же учителя, программы, сидят они на одних скамейках и с раннего детства привыкли обращаться друг с другом по-товарищески.

— Вполне естественно, что они знают друг друга и рано учатся судить о товарищах. Тогда как во Франции, где школьная жизнь так резко разделена, это является большим исключением.

— Благодарю вас, — сказала Магда, — вы разъяснили мне этот непонятный обычай, но позвольте мне предпочесть нашу систему вашей… Я… — Она остановилась, как будто бы желала коснуться личных воспоминаний, но вдруг вспомнила, что недавняя ее дружба с Раймундом не допускает подобной откровенности. В течение нескольких минут она молча смотрела на воду, струившуюся по бокам катера, потом вдруг сказала: — Мне кажется, что мы несколько отвлеклись от главной цели нашей экскурсии. Вы обещали объяснить мне вашу систему подводной трубы, — не желаете ли исполнить свое обещание?

Раймунд поспешил удовлетворить ее и пустил в ход свой аппарат. Но, как часто случается, действительность оказалась менее интересной, чем мечта. Грандиозный проект подводной трубы, пересекающей Атлантический океан, увлек воображение мисс Куртисс; вид гуттаперчевой трубочки с полудюжиной поплавков показался ей менее интересным. Она не дала себе отчета, что это лишь опытный образец другой трубы, что все в природе лишь относительно, и что грандиозность идеи не измеряется сантиметром. Едва взглянув на опыт, она перевела разговор на более интересную тему, спросив Раймунда, откуда в нем любовь к механике.

Он ответил, что это, по всей вероятности, есть следствие его разнообразных занятий; и так как она настаивала, требуя подробностей, он просто рассказал ей свою жизнь, полную труда, путешествий и испытаний. Два или три раза в течение рассказа он произнес имя Кассулэ. Магда захотела его видеть, и когда он предстал перед ней весь красный, вертя в руках свою старую соломенную шляпу, она попросила Раймунда позвать также и Мюрфи. Словом, в конце прогулки, когда катер понесся вверх по течению в Дрилль-Пит, Магда могла сказать, что она знала Раймунда Фрезоля так же хорошо, как и он сам себя. Разумеется, чтобы не отстать от него, она решилась досказать то, что час тому назад застыло на ее устах. Это касалось ее собственных занятий, о прекращении которых она сожалела.

— Вы, может быть, слышали, что я слишком рано сделалась невестой? — сказала она с характеризующей ее прямотой. — Говорят также, что я двенадцать раз была невестой, — это неправда… три раза только… Вы, конечно, с вашими французскими понятиями найдете, что это много, но войдите на минутку в мое положение. Шесть или семь лет тому назад мой отец был владельцем скромного кирпичного завода в Омахе; сын одного из наших соседей, мой школьный товарищ, Том Стретт, предложил мне выйти за него, как только он создаст себе независимое положение. Я его любила и, зная, что наш брак понравится обоим семьям, приняла его предложение. Но спустя несколько месяцев я убедилась, что никогда не могла бы быть счастлива с Томом. Он сделался лентяем и игроком. Я узнала, что он, как и многие молодые люди нашей страны, пил водку и частенько бывал пьян. Неужели же я могла выйти за пьяницу? Я ему напрямик объявила, что надо или бросить свои скверные привычки, или отказаться от меня. Мое предупреждение пропало даром. Я порвала с ним. Разве я была неправа?

— Разумеется, нет! — вскричал Раймунд.

— … Два года спустя мы поселились здесь и мой отец начал работы с колодцем Вилльямса. Один молодой человек из наших друзей, Франк Дэвис, сделал мне честь, предложив руку и сердце. Он был честный малый, в полном смысле этого слова, добрый, трудолюбивый и умный. Я испытывала к нему искреннюю любовь, основанную на уважении. Наученная первым опытом, я отказалась, однако, от формального обещания. Было решено, что по выходе моем из пансиона мы возобновим этот разговор, и я дам ему окончательный ответ. На нас, кажется, смотрели, как на жениха с невестой, быть может, потому, что Франк Дэвис не возражал против этого, да и я сама была недалека от этой мысли. Все же, когда через три года я вновь увидела его, возвратившись из Нью-Йорка, этот брак показался мне невозможным. На мир я стала смотреть другими глазами, мои привычки и вкусы изменились, и Франк Дэвис перестал нравиться мне. Он напоминал мне мужика со своими грубыми манерами рудокопа. Если у меня даже и была когда-нибудь мысль выйти за него, то теперь я была далека от нее. Пришлось высказать ему это, и бедняга так огорчился, что покинул страну.