Юрий Карчевский - Схватка с чудовищами

Антон тяжело воспринял этот разговор детей, в одночасье лишившихся детства, родителей, крова над головой, одежды, еды. При нем была продовольственная карточка, немного денег.

— Возьмите, ребята. Купите себе поесть и сходите в баню. Веселее жить станет!

— А ты как же, дядя? — спросила девочка.

— Я обойдусь, — ответил Антон.

— Спасибо, — сказал мальчик, аккуратно сложил и убрал деньги и карточку в карман оборванных штанов. — И в этой булочной нам дадут хлеба? — спросил он.

— Дадут, — утвердительно ответил Буслаев.

— Тогда пойдем! — Мальчик пропустил девочку вперед и шагнул в булочную сам.

Антон испытал чувство удовлетворения, поддержав хоть немного осиротевших, обездоленных детей. Вспоминал их и потом. Беспризорных нынче немало на нашей израненной, изрешеченной снарядами и бомбами земле, думал он.

Окончив спецшколу на «отлично», Буслаев получил распределение в СПО — Секретно-политический отдел Московского управления госбезопасности. В дополнение к воинской присяге, которую он давал в армии, от него взяли подписку о неразглашении государственных тайн. Странное чувство охватило его, когда, не представляя себе, что такое «тайна», вдруг столкнулся с секретными бумагами. Не ведая, что это такое, увидел дела на «троцкистов» и «правых», «мясниковцев» и «шляпниковцев», многие из которых, отбросив политические амбиции, добровольно ушли в ополчение и воевали против общего с коммунистами врага.

Предстал перед необходимостью вербовать осведомителей и агентов для розыска изменников, предавших Родину и повернувших оружие против своего народа, а то и готовящихся в спецшколах Германии для заброски в Советский Союз в качестве шпионов, диверсантов и террористов. Встречаться с агентурой на явочной квартире. Соблюдать строжайшую конспирацию даже в отношениях с сослуживцами.

Привыкший распоряжаться собой, теперь он круглые сутки находился при исполнении служебных обязанностей, всегда имея при себе оружие.

Как бы Валя отнеслась к такому повороту в его жизни?

Но почему от нее нет известий?..

Антон позвонил Волковым на квартиру. Бабушка ответила, что внучка еще в августе сорок первого года прислала единственную весточку, в которой сообщала, что некоторое время писать не сможет. Велела не волноваться за нее. Даже не знает, чем объяснить ее молчание. Только бы не попала в руки фашистов. Звери они, а не люди.

Засосало под ложечкой и у Антона. Значит, не безразлична она ему. Но ведь Виктор… Или я себе его вообразил злодеем? — подумал неожиданно он. Впрочем, время все расставит по своим местам, кого сведет вместе, а кого разлучит. В Управлении ходят упорные разговоры, что гитлеровский «блицкриг нах Москау» обречен на провал, и война обещает быть затяжной и тяжелой. Клялись и мы не отдать и пяди своей земли врагу, а немецкие полчища уже полстраны нашей захватили.

У Антона была своя линия фронта. Она проходила через душу и сердце. Особенно его раздражало затягивание союзниками открытия второго фронта.

А вскоре пришло извещение о гибели брата Александра. Погиб он в битве за Чернигов. Это был удар для Антона, для всей семьи. Перед октябрьскими днями сорок третьего года позвонила Василиса Дементьевна. Сообщила: пришла похоронка на Валюту: «Пала смертью храбрых под Минском в бою за Отечество».

Антон как сидел в кресле с телефонной трубкой в руке, так и остался с нею. Не слышал ни голоса женского, ни плача. Очнувшись наконец, услышал прерывистые гудки, жалостливые и такие же сострадающие, как и его душа. Это был еще один удар. Война похитила теперь и его Джульетту. Не верилось даже. О, что бы он отдал за то, чтобы увидеть и ее и братишку…

Принялся перебирать ученические фотокарточки. Большинство сделано им самим с помощью самодельного фотоаппарата, где объективом служило стекло от бабушкиных очков. Запечатлен на них Шурик. А это — Валя Волкова. Вот она в пионерском лагере забрасывает мяч в баскетбольное кольцо. Радостная выходит на берег, совершив заплыв по нормам «Готов к труду и обороне». Актовый зал школы. Ей вручается аттестат зрелости. Он вглядывается в их лица, произнося: «Простите, Валюша и Шурик, за то, что вас убили фашисты, а я остался жив. Но может быть, еще встретимся там, на седьмом небе, если оно существует…»

Пришла мама с работы и тоже расстроенная, зареванная. Прилегла на кровать.

— Что с тобой? — подсел к ней Антон.

— Что-то от Семена давно нет известий. — Смахнув набежавшую слезу, вполголоса добавила: — Уж не посадили ли и его за решетку. Вот и печалюсь.

— За что, мама? Дядя Семен — преданный коммунист, — так же негромко сказал он и подумал: «Шурик и Валюша погибли за Родину, защищая ее от захватчиков. А дядя Семен если погиб, то за что? В тылу, не на фронте, не в схватке с врагом».

— Не такие головы летят. В моем ведомстве — Наркомпросе — все руководство арестовали в тридцать седьмом году. А какие были люди: каторгу царскую отбыли, революцию с Лениным и Луначарским делали! С тем же Бубновым Семен был близок. Вашего брата чекиста тоже не щадят. И за тебя, с твоим характером, боюсь я, сынок. Будь во всем благоразумен.

Последние слова матери четко врезались в память Антона. И сейчас они звучат для него, как зловещее предупреждение, вызывая в нем предчувствие чего-то недоброго.

Светало. За окном вагона хлопьями валил снег. У него же сна ни в одном глазу. И снова думы одолевали. Теперь уже о Лиде.

Находился Антон первые годы войны на полуказарменном положении. Нередко ночевал на письменном столе в служебном кабинете, подложив под голову книги. Себе не принадлежал. Так было не им заведено. Генерал Петров, выступая на офицерском собрании, говорил: «Я работаю, как товарищ Сталин. Пока он не спит, бодрствую и я. Того и от вас требую: работать, пока не погаснет свет в окнах кремлевского кабинета вождя народов!» И еще запомнилось из того же выступления: «Тут как-то просили меня высказаться по поводу критики и самокритики в наших рядах. Так вот. Меня критикуйте сколько влезет. Но вот критиковать вышестоящее руководство не позволю! Сперва себя раскритикуй в пух и прах, а потом и за других берись. Может, охота отпадет. И запомните: самая ценная критика всегда идет сверху! Оттуда все виднее. Ее надо воспринимать как должное. Ею руководствоваться!»

Однако, чтобы работать ночью, сам генерал в вечерние часы давил подушку на кожаном диване в комнате отдыха рядом со своим кабинетом. Оперативники такой возможности не имели. Им приходилось в поте лица своего встречаться с агентурой, добывать информацию, обеспечивать безопасность столицы.