Федор Шахмагонов - Хранить вечно

— Штык в землю, чего же теперь добираться?

— Не скоро еще штык в землю! С остановками уже два года пробиваюсь. То здесь, то там, а под ружье нет-нет да и заметут…

— Помещика выгнали?

— Помещика? — удивился Проворов. — Какие у нас могут быть помещики? Мы государевы люди. К нам ни одного помещика не заманишь. Их в ссылку к нам пригоняли. Ссыльные больше из дворян.

— С документами как? — поинтересовался Ставцев. Проворов поплевал на ладонь, взялся за ручку пилы.

— Две руки, две ноги, два глаза… А у тебя, браток?

Ставцев рукой махнул.

— То-то и оно, — понимающе протянул Проворов. — Ну ежели что, в мою деревеньку завсегда… У нас тихо. От дома до дома верст с десяток. Живем в лесу, ни одна душа не сыщет.

— А где деревенька?

— Да верст двести на пароходе…

Ставцев присвистнул:

— Хорошенькое приглашение!

— По реке все… На баржу сядешь, тихо этак плывет, вокруг лес дремучий. Душа богу молится…

Деревья валили дотемна. Пилили, кололи дрова, паровоз развел пары только к рассвету.

Двинулись по вагонам. Курбатов шепотом выговаривал Ставцеву:

— Николай Николаевич! Не мне вас учить… Надо вам молчать. Никак у вас не получается с солдатской речью. Ну какой же это солдат скажет: «Хорошенькое приглашение!»

— Он сам на птичьих правах.

— Хитер русский солдат, Николай Николаевич!

— Русского солдата, смею вас уверить, подпоручик, я знаю лучше!

С Проворовым сразу стало легче. Он без нажима, тихонько взял на себя хозяйственные заботы. На станции кипятка раздобудет. У него и кружка нашлась в вещевом мешке. И на базар сбегает, не испугается наглого ворья. Курбатов дал ему для расчетов золотой кружочек. Проворов разменял его на ходовые денежки.

Ставцев поинтересовался, в каких частях служил Проворов в германскую. Тот и части назвал, и об офицерах рассказал.

Вошли в прифронтовую полосу. Тут все усложнилось. И охрана усиленная, и проверка документов. Имя Дубровина не сходило с уст напуганных обывателей. «Комиссар из Москвы» — так его называли. Он твердой рукой наводил порядки.

Ставцев вознамерился заняться делом, расспрашивал о Дубровине встречных, вмешивался в разговоры о нем. Проворов, переглядываясь с Курбатовым, только головой покачивал, с трудом в иные минуты пряча усмешку. И однажды нашелся словоохотливый старичок.

— Как же, как же, — поспешил он ответить на вопрос Ставцева о Дубровине. — Известен… Пермский дворянин… С молодых лет увлекся цареубийством. На каторге сидел, по ссылкам его гоняли. А потом, по слухам, в Швейцарии отсиживался. Близкий Ленину человек… На Севере, прославился, теперь на Урал прислали порядки наводить.

И непонятно было: осуждает старичок или восхищается.

— В нашем городке, — продолжал он, — на сутки остановился. Председателя городской власти, самого здесь главного большевика, без суда и следствия к утру расстреляли.

— За что же большевика? — спросил Проворов.

— Бойкий был большевичек… Подарки очень любил. За подарки любому купцу документы выправлял. Взятки, точнее выражаясь…

Старичок помолчал, пошамкал губами.

— Анархистов тоже не жалует и разные там банды. Разоружает. Будет к весне литься кровушка. Он не пропустит сюда адмирала.

Ехали долго.

Перед последней остановкой надо было бы сойти, пешком идти в обход города. Ставцев заупрямился. Отказывались ему служить ноги в пешем пути. И натолкнулись…

С двух сторон в вагон протиснулись люди в кожаных куртках. Раздались требовательные голоса:

— Документы! Проверка документов!

Проворов присел на пол, словно собираясь скользнуть под скамейку. Ставцев покосился на Курбатова. Курбатов с деланным равнодушием отвернулся к окну.

Раздвигая пассажиров, по вагону двигались люди в кожаных черных куртках. Кто-то уже пустил по вагону:

— Чекисты…

Ставцев втиснулся в спинку сиденья.

Чекист с вислыми черными усами строго говорил в соседнем купе:

— У кого нет документов, граждане, предупреждаю! Дальше без документов не пустим.

В вагоне притихли, даже шепотом не осмеливались переговариваться.

Уже двоих вывели в тамбур для дальнейшего выяснения личности.

Проворов встал и вышел к проходу.

Чекист остановился перед ним.

Проворов протянул какую-то бумажку.

— Это не документ! — сказал чекист.

Проворов полез в карманы, долго в них рылся. К чекисту с вислыми усами подошли его напарники.

Проворов вдруг нырнул между ними и кинулся к выходу. Но где там! Его перехватили, он вырвался из рук. На него бросились чекисты. Он отбивался, кричал, и вдруг у него из кармана выпал наган.

— О, голубчик! — воскликнул чекист. — А ты, оказывается, ястребок!

Его поволокли из вагона.

Курбатов оглянулся на Ставцева. Мертвая бледность облила его лицо.

В тамбуре Проворов вдруг тихо сказал чекисту:

— А документы у меня, браток, в порядке!

— Тебе волк браток! — ответил усатый. — Мы сейчас разберемся, станция недалеко…

Где-то вдалеке сотрясала землю канонада. В застывшем и безветренном лесу тишина. Разноголосисто стучал дятел.

Ставцев снял шапку и широко, неторопливо перекрестился.

— Вышли! — объявил он торжественно.

Порылся в кармане, достал тряпичный сверточек. Развернул. Пенсне с золотыми дужками.

— Вот и я теперь все вижу. Свет белый вижу, а то все в тумане плавало, а пенсне надеть нельзя. Признак классового врага! Вышли… Вышли! Ушли, князь, из вражьего стана!

Тропкой и лесом шли еще несколько верст. Впереди дымы над избами. Пригляделись: казачьи шапки, лычки, сверкнули на плечах у кого то погоны.

Ставцев распрямился, словно сбросил с плеч давившую тяжесть. Двинулись целиной, полем к деревне. Их заметили, на околице остановились несколько казаков. Один снял с плеча карабин. Ждали.

— Кто такие? — спросил картинный, как с пряничной обертки, казак-зауралец.

— Подполковник Ставцев, подпоручик Курбатов…

Казак подтянулся. Стал во фронт.

— Прощу провести в штаб! — приказал Ставцев.

Казак козырнул и торопливо зашагал впереди.

Ставцев оглянулся на Курбатова и радостно подмигнул.

— Порядок! Порядок, строй, дисциплина! А вы говорите, подпоручик, большевики!

— Я ничего не говорю, подполковник!

— Вы нет! Вы нет, а вот когда в Москву войдем, вашему тестю одно спасение, что нас укрывал…

Да, Курбатов имел возможность заметить, что порядок здесь был несколько иным.