Остин Райт - Островитяния. Том первый

Не в силах доискаться причины, я в то же время понимал, что нечто вполне реальное беспокоит мой ум и воздействует на мое тело. Не успев распуститься, цветы радости увядали в душе. Внимание было постоянно напряжено. Я просыпался и сквозь дремотную пелену слышал чужие голоса. Небо за окном было ясным, ветер по-летнему ласковым и теплым, воздух свежим и благоуханным, но меня словно замкнули в глухом бронзовом саркофаге, и металлический вкус во рту не проходил.

На днях ко мне заглянули двое американцев, путешествовавших по Востоку. Один был высокий и голенастый, в грубой одежде, с грубыми чертами лица и манерами, однако старавшийся держаться, как «культурный человек». Второй, маленький и кругленький, что называется, «живчик», с носом и щеками, покрытыми узором лопнувших сосудов. Оба были чем-то средним между прирожденными бродягами и коммивояжерами — не джентльмены, но почти.

Они ворвались ко мне в комнату, и каждый поспешил с жаром тиснуть мою ладонь. Потом они уселись и закурили сигары. Беседа клеилась с трудом. Приятели то и дело переглядывались. Чувствовалось, что они видят друг друга насквозь и оттого держатся несколько смущенно.

— Можно как-нибудь выбраться отсюда до середины следующего месяца? — спросил толстячок.

— Мы с Чарли думаем, что это черт-те что, а не страна! — взорвался его спутник.

Я прекрасно понял его. Запах табачного дыма обладает способностью вызывать пронзительно острые воспоминания, и мне тут же вспомнились футбольные матчи Гарвард — Йель, дымящие автомобили и весь этот ревущий, безудержный, многоцветный мир, родной и любимый.

— Да, удивительная страна, — ответил я.

— Еще бы! Вроде и пожаловаться не на что. Все относятся к вам, как к белым людям, но… — сказал долговязый.

— Мы думаем, может, подвернется какой-нибудь грузовой пароход, — добавил Чарли прочувствованно.

— Вряд ли, они ведь, знаете, торговли не ведут.

— И Бог с ними, какое мне дело до их торговли!

— Конечно, будь мы какими-нибудь высоколобыми… — добавил Чарли. — Но мы — простые американцы.

— Что нам делать дальше, хотел бы я знать.

— Ну я-то здесь не останусь.

— Думаю, придется топать дальше.

Я поделился с приятелями своей скудной информацией и распрощался с ними. Наверно, следовало бы пригласить их пообедать вместе, но мне было не по себе в их обществе, несмотря на ту ниточку, что протянулась между нами от неожиданно промелькнувшего общего чувства.

Подобно им, я не желал оцепенелого покоя, ведь стоило лишь утратить чувство движения, как безмолвие смыкалось вокруг меня, и я постоянно просыпался после одного и того же кошмара: мне снилось, будто я погружаюсь в мягкое, вечное небытие. Ветер трепетно вздыхал за окном, тихо плескались в реке воды, слышался чей-то негромкий спокойный голос, но помимо этого не было ничего — ни звона трамваев, ни урчанья батарей, ни свистков, ни отнюдь не романтического гудка паровоза, ни бодрого стука шагов, среди которых не хватало лишь моих, ни мирного поскрипыванья и потрескиванья старого деревянного дома, — камень, одно лишь холодное каменное безмолвие.

Все было нереально, кроме моих чувств, а чувства мои совершенно не походили на прежние. Сжав зубы, я страдал, нетерпеливо ожидая встречи с Дорном.

Хотя и в нем я успел несколько разочароваться. Один день был действительно ужасен — день, когда я рассчитывал получить письмо с Запада. Накануне молодой Келвин предложил мне поехать в его поместье, провести там день, переночевать и вернуться утром.

Келвин, с которым познакомил меня месье Перье, был сыном лорда Города и правой рукой своего отца. Большую часть времени они проводили в городской резиденции, но настоящий их дом был в деревне, в десяти милях от столицы.

Вчетвером мы выехали из Города в четыре часа, когда молодой Келвин закончил свою работу. Кроме меня, были приглашены Филип Уиллс и молодой Мора, старший сын премьер-министра, выпускник Оксфорда. Разумеется, многое сближало его с Уиллсом, поскольку оба учились в Оксфорде в одно и то же время. Помимо прочего, он и молодой Келвин были двоюродными братьями — мать каждого приходилась другому теткой. Таким образом, по отношению к этой троице я оказывался почти что чужаком.

Все они держались со мной учтиво, однако учтивость эта была скорее продиктована приличиями, чем шла от сердца. Я был не из их круга, и не только по соображениям политическим, но и потому, что держался слишком скованно и неестественно, чтобы соответствовать их норме. Вежливое обращение Келвина было несколько нарочито; все понимали друг друга с полуслова, мне же приходилось объяснять азы. Уиллс был типичный хамелеон, и ему доставляло искреннее наслаждение быть таковым с «достойными» людьми. Молодой Мора напоминал отца, но был не настолько изыскан, безукоризнен и обаятелен. Правда, улыбался он обворожительно и щедро одаривал меня своими улыбками, но я подозревал, что он не слишком мне доверяет и что за умными и мужественными его чертами кроется полное безразличие к людям типа Джона Ланга, однако он был чересчур вежлив и горд, чтобы обнаружить это в критических замечаниях.

Мы выехали через самые северные из обращенных на восток ворот, проехали через мост и дальше — к плоско раскинувшимся фермерским наделам, где скоро углубились в лабиринты высоких каменных стен, изгородей, рощ. Солнце припекало, и воздух был полон теплым благоуханием земли и растений. Листья деревьев и трава в полях пышно зеленели; кукурузные початки и колосья на упругих стеблях зрели и наливались соком; цветы в садах были яркие и свежие, будто только что политые. Даже дорога местами подвергалась набегу трав, и цоканье лошадиных копыт звучало приглушенно.

Мы ехали вдоль реки, следуя ее плавным излучинам. По берегам росли ивы, и маленькие глянцевито-черные ласточки проворно скользили над мирными водами. Грузные суда бороздили речное лоно, сырая парусина важно раздувалась от ветра, а команда беззаботно коротала время на палубе.

Тени стали длиннее, и мы пришпорили лошадей. Дорога отклонилась от реки, и впереди, слева, над вершинами густого леса, сплошь состоявшего из огромных буков, показалась освещенная солнцем вершина скалы. Крутой поворот — и мы въехали в проход, образованный высокими каменными стенами. В лесу царил сырой полумрак. Но уже через минуту мы вновь выехали на ярко освещенные солнцем поля. В стороне от дороги показались тесно сомкнувшиеся, крытые красной черепицей крыши. Это и был настоящий дом Келвина, поместье, принадлежавшее их семье вот уже два столетия.

Ясным и звонким, как колокольчик, голосом Келвин выкрикнул одно за другим наши имена: «Мора! Уиллс! Ланг! Келвин!» — и звукам последнего сообщилась дрожь его голоса — дрожь радости и сознания собственного могущества.