Александр Вельтман - Приключения, почерпнутые из моря житейского

– Ах, не правда ли, прекрасно? Это писала одна дама, – сказала Надина.

– Есть чем восхищаться! Что ж тут такого особенного?

– Море и сочувствие тому, кто его написал – и больше ничего, – отвечал Рамирский.

– Где ж мне сочувствовать! – произнесла с оскорбленным чувством Софи. – Если б вы видели ту, которая писала это, вы, верно, забыли бы все от восторга и сочувствия.

– Без сомнения, – проговорил Рамирский колко. – Во всяком случае, надо было тонуть и в море и в глубине души своей, чтобы так написать!

– Очень жаль, что не могу представить вам сочинительницу! – сказала с язвительной усмешкой и резким голосом Софи, отходя от стола.

– Скажите, пожалуйста, кто она такая? – спросил Рамирский, не обращая внимания на колкость замечания.

– Не хотите ли вы искать ее? – спросила вместо ответа Софи.

– Непременно!

– Желаю благополучного пути и сожалею, что не могу дать вам ее адреса!

Эти слова потрясли до основания Рамирского. Прикусив губу, он перебросил несколько листов, взглянул на одни стишки и начал читать вслух:

Я не люблю своей свободы,Своей сердечной пустоты!Я не люблю красот природы.Что ж я люблю? Поймешь ли ты,Что я люблю?

Люблю блистательные взоры,Живые, полные огня,Когда они, как метеоры,Вдруг с неба канут на меня,Люблю, люблю…

Тебя, – любовь… ты приголубишьМои надежды, мне легко,Когда мне молвят на ушко:Мой милый друг, меня ты любишь?Люблю, люблю!…

– Это очень, очень мило написано! С каким чувством! Жаль, что также без подписи… Позвольте узнать: это также писала какая-нибудь дама?

– Нет, не дама; это писал один очаровательный молодой человек! – отвечала Софи резко.

– Чудный акростих: «Я люблю тебя – ты меня любишь», – как трудно было отыскать ключ к нему! Бесподобный акростих!

– Вы смеетесь над моим альбомом! – вспыльчиво вскрикнула Софи и, подбежав, вырвала альбом из рук Рамирского и скрылась.

Рамирский затянулся глубоким вздохом и пыхнул, как добрый турок, затянувшись табаком.

В это время преферанс кончился, гости стали собираться домой. Девушки побежали надеть шляпки в комнату Софи, а между тем Надина подошла к Рамирскому.

– Какой акростих нашли вы в альбоме Софи? Верно: «Я люблю тебя, – ты меня любишь?» Хм! это написал ей один поэт в Москве, с которым она познакомилась на водах.

«Предательница!» – подумал Рамирский. – А не знаете ли, кто написал «Море»?

– Nadine [263], – раздался голос матери.

– Сейчас! – отвечала она. – Куда ж вы?

– Пора.

– Что ж вы это уезжаете, не, простясь с Софи?

– Я уж простился с нею! – произнес довольно значительно Рамирский.

III

В тот же вечер, возвратясь в свое поместье, которое лежало в четырех верстах от имения отца Софи, Рамирский приказал, чтоб к утру все было уложено в дорогу. В тревожном состоянии духа проходил он почти до рассвета по комнате; сжег с сотню лучших гаванских сигар, – все до одной скверно курятся; тяжкие думы перепортили их: иная вдруг высохла до того, что рассыпалась в руках и прогорела сбоку; другая вдруг отсырела, разбухла и вместо дыму коптилась угаром. Рамирский швырнул последнюю на пол, бросился на диван, потер лоб, но сон не ведет дружбы с беспокойной душою.

– Море, море! ты меня образумило! – вскричал, наконец, как будто надумавшись вдоволь, Рамирский. – Сковать себя с первой встречной девушкой, для того только, что вздумалось жениться!… Не сказать самому себе: «Возьми ее, да будет ли она твоя?… Сядь с ней в один корабль, да попутна ли ее душа с твоей?…» Нет, прощай, Софи! прощайте маленькие семена капризов, вспышек, досад, ссор, равнодушия, холодности и всех противных ветров, бурь и, хуже всего, затишья посреди пучины!…

Ночь проведена тревожно; наступило утро; дворецкий пришел с пошлым вопросом:

– Не прикажете ли взять чего-нибудь съестного на дорогу?

– Куда ж я еду? – спросил сам себя Рамирский. – -В Москву? Что я буду там делать? Разве искать от скуки сочинительницу «Моря»?…

– Так как же изволите приказать? – повторил дворецкий.

– Ничего не нужно! – крикнул Рамирский.

И через час он уже был на дороге к Москве с грустным чувством, что не несется по синему бурному морю на всех парусах, что пенистые волны не обдают его и не прохлаждают томящего его душу жара.

Приехав перед сумерками в гостиницу «Лондон», Рамирский послал человека занять номер; но долго дожидаясь его, с нетерпением выскочил из коляски и пошел сам.

Посланный слуга, сроду не бывавший в Москве, вошел в сени и, не видя никого, пробрался на лестницу и отворил двери.

– Кого тебе нужно? – спросил его, выходя навстречу, какой-то динер [264] с отвислой губой, в широкой куртке.

Человек, никогда не видавший немцев, сказал бы, что это немец.

– Где тут квартера Федора Павловича Рамирского?

– Какой Павлович? Нет тут Павлович! Ступай, ступай! Ты видишь, господин барин идет.

Из нумера вышел какой-то барин. Покрой, чистота, лоск, блеск, белизна одежды его, журнальная обстановка, взгляд, движения, все являло в нем человека рафинированного, имеющего вес, перед которым отступает челядь.

– Да ведь тут же должна быть квартера… – начал было слуга Рамирского.

– Что такое? – спросил барин.

– – Да вот, сударь, не знаю у кого спросить, где тут квартера Федора Павловича Рамирского?

– Федора Павловича? Рамирского? Где он?

– Они вот там, у подъезда…

– Служил во флоте?

– Так точно, во флоте…

– Иван! – раздался голос Рамирского на лестнице.

– Вот они сами… Чего изволите?

– Где ж ты пропал?

– Рамирский! Федя! – вскричал барин, бросаясь навстречу к Рамирскому, – узнал?

– Извините, ей-богу, не узнаю.

– Меня не узнал? Дмитрицкого?…

– Господи, да кто ж узнает!

И они бросились друг к другу в объятия.

В военной службе знакомства сводят очень легко. «Славный малый, лихой малый» составляют лучшие титлы и рекомендации. О прочих титлах и достоинствах мало заботы, о роде и племени и помину нет. На вопросы: «Кто он такой? Честный человек? Не пьет? Не гуляет?» – отвечают: «А кто ж его знает!» или вернее: «А черт его знает! мне за него не замуж выходить». Таким же образом, без дальних вопросов, познакомился и сдружился в Николаеве мичман Рамирский с корнетом Дмитрицким, Разбитная, отчаянная голова, Дмитрицкий нравился всем, кто его знал. Живой, огненный, прямой, бьет везде напролом, как таран, с страстными позывами все знать, все видеть, он понравился Рамирскому – как крайность. А крайности сходятся.