Юрий Карчевский - Схватка с чудовищами

— Теперь понятно… Но если тебя реабилитировали, то в Первом главке должны и оценить по достоинству все, что сделано тобой для Отчизны.

— Я не жду ни благодарностей, ни наград. Но и духом, как видишь, не пал. Обидно только за старость в одиночестве.

— Почему в одиночестве? — спросил Антон и осекся.

— Нет у меня больше семьи, — с грустью произнес Евгений, — Жену, незабвенную Катюшу, похоронил в чужой стране. И покоится ее прах на заброшенном кладбище под чужой фамилией. А ведь она была не только другом, но и моей напарницей. Я — резидент, она — радистка, связная. И работали мы, понимая друг друга с полуслова. Службу свою несли тихо, как и подобает профессионалам. Как бы тяжело ни было, старались не проявлять видимых эмоций, сохранять ровное настроение. Даже если на душе кошки скребут и ноги подкашиваются от усталости. Разумеется, это требовало от нас обоих колоссальных усилий. Родное имя свое забывали. Думали на чужом языке! Родину часто вспоминали. Это придавало силы. Но больше — тосковали по ней, по своим родным и близким.

— Я понимаю тебя, — сказал Антон и задумался: «И все это не сломило его духовно, сохранились ясность ума, логика мышления, любовь к Родине. Ну и человечище!»

Елена Петровна поставила на стол бутылку «Гурджани», пригласила мужчин к обеду. Антон потребовал еще и беленькой. Извинившись, что не может побыть с ними, она поехала в поликлинику. Согласно расписанию, у нее на сегодня была назначена консультация профессора — специалиста в области гастроэнтерологии. Затем предстоит проехать в горздрав, где ей должны вручить диплом врача высшей категории.

Бросив взгляд ей вслед, Евгений спросил:

— Скажи, Антон, а Елена была тебе помощницей?

— Помогала, когда требовалось. Особенно за границей. Но я не посвящал ее в наши дела больше, чем это положено знать жене. Так лучше и для нее, и для дела. Главная ее помощь — в психологической поддержке. Она прочно держала мой тыл — семью. И я ей благодарен за это, — сказал Антон, наполняя рюмки водкой.

Старинные друзья удобно устроились за обеденным столом.

— А я думал, ты не поклоняешься Бахусу, — подняв рюмку, сказал Евгений.

— Не поклоняюсь, не служу ему, но и не отвергаю! — ответил Антон и тоже поднял рюмку. — За встречу, Женя!

— За встречу, Антон.

— Ну, а сейчас чем занимаешься? — поинтересовался Евгений.

— Как чем? Помогаю жене по хозяйству. Иногда вожусь с внучками, если выпадает такое счастье. Перечитываю классику, современную периодику просматриваю, — ответил Антон. — А еще занимаюсь журналистикой, встречаюсь с молодыми чекистами, когда приглашают. Делюсь, так сказать, профессиональным опытом. Мало, по-твоему?

— Совсем как в той песне «Не стареют душой ветераны…» — Евгений рассмеялся. — Можно надеяться, что мы передали эстафету надежным, знающим людям?

— Безусловно, — уверенно ответил Антон. — Современные чекисты, конечно же, образованнее своих далеких, да и ближайших предшественников тоже. Но ведь и они — дети своего времени. В данном случае, застойного, которое страшно тем, что вобрало в себя и культ личности, и волюнтаризм, и догматизм, и свои собственные пороки. Я учу их чтобы они извлекали уроки из наших ошибок, и уж, конечно, не повторяли их, и по возможности не порождали новых.

— Великое дело ты делаешь!

— А еще затеял возню по поводу признания меня участником войны.

— Ну и как, есть надежда, что признают?

— Пока что сам себя признаю, — усмехнулся Антон. — Комитетские формалисты, видимо, полагают, что я — самозванец.

— Это как же понимать?

— Не значусь в картотеках, и все тут!

— А как же борьба с бандформированиями и националистическим подпольем в годы войны и после нее? Ерунда какая-то! — возмутился Евгений.

— Как хочешь, так и понимай. Короче, я решил бросить сражаться с ветряными мельницами. Как вспомню юнца, который боевые мои награды побрякушками обозвал, так убеждаюсь, что никому не нужно это признание. А сам о своем участии в войне я и без этого знаю. Что же касается так называемых льгот… Проживу и без них. Только вот перед женой, перед детьми как-то неловко себя чувствуешь. Вроде как на печке отлеживал бока, когда кругом кровь людская лилась. А средняя внучка, так та и вовсе спрашивает: «Зачем, дедуля, ты в шинели своей так много дырок наковырял? Уж лучше бы целой была».

— И после этого ты решил опустить руки?

— Но и без толку убивать время тоже не резон. Как говорится, лбом стену не прошибешь.

— Э, нет! Я с тобой не согласен. Не признать тебя участником ВОВ, значит, отказать в подвиге! И позволь, Антон, мне этим заняться. Я доведу его до конца! Ты меня знаешь.

— Но что же ты сделаешь, если не сохранились бумаги тех лет? — удивился Антон решимости друга. — В ту пору было не до учетов. А в наши дни и вовсе кое-кто перечеркивает все «Победа ли это?». А ведь она для нашего с тобой поколения была единственным путем выжить. Иначе — гибель нации, страны, государства, геноцид для народа. На десятилетия, на века!

— Людей необходимо найти, которые должны помнить тебя, твои дела. Доброе живет в памяти народной. В первую очередь — Ивана, Гришу, Людмилу. И как его… Парень, который неплохо рисовал… Сергея! Да и сам я тому свидетель. И даже в какой-то мере участник захвата Краковского, событий последней военной зимы.

— Не связывай себя хлопотами, Женя. Бес-по-лезно!

— А ведь потребуйся это мне, ты нашел бы пути, чтобы восторжествовала справедливость.

— Для другого всегда легче сделать, чем для себя.

— Так и я говорю о том же!

Друзья рассмеялись.

— А буду у Председателя Комитета, непременно замолвлю словечко и за тебя, — пообещал Евгений. — Страна должна знать своих героев!

— Ни в коем случае, Женя! Прошу тебя, как друга, — взмолился Антон. — То, что мне положено, — мое. И добыто оно должно быть тоже прямым путем, без протекции.

ЭПИЛОГ

«КТО ТЫ, ОТЕЦ?»

Февраль 1990 года выдался мягким, почти безветренным, чем-то напоминавшим Буслаеву последнюю зиму войны. Сидя в кресле, Антон Владимирович любовался тем, как синички склевывают маргарин, который он специально для них подвесил на балконе. Одновременно просматривал газеты. С третьей полосы «Вечерки» вдруг пахнуло чем-то знакомым. Он вгляделся в фотографию мужчины, прочитал под ней: «Сергей Ананьевич Лучинин». Конечно же — он! Из небольшой заметки искусствоведа узнал, что в Манеже открывается выставка картин известного художника Лучинина — продолжателя традиций передвижников. Не откладывая в долгий ящик, отправился на вернисаж.