Юрий Федоров - Искатель. 1967. Выпуск №5

«Странный парень», — подумал механик. И вновь шагнул к угольной яме.

Он расшуровал котел, взглянул на манометр и, поставив лопату в угол, посидел у огня. Хмель прошел. Только казалось, что около машины душновато. По трапу загремели шаги. С палубы спустился кочегар. Механик поднялся, сказал:

— Ты посмотри здесь, я пойду посижу на ветерке.

Кочегар ничего не ответил.

«Молчун, — подумал Сашка. — Да что мне с ним, детей крестить? Рейс-два проходит и уйдет. По нему видно, не наш человек. Плечи жидковаты».

Сашка прогремел по трапу и, пройдя по палубе, сел, прислонившись спиной к переборке каюты капитана. Закурил. Ветер подхватил спичку, смахнул в Дон. Судно, забирая на волну, бежало ровно.

За спиной гудели два голоса, Но слов было не понять, да Сашка и не прислушивался. И вдруг он отчетливо разобрал:

— Да шлепнуть его — и конец!

Голос капитана ответил:

— А кто за машиной будет следить? Может быть, вы, поручик?

Сашка понял, что разговор идет о нем. И разговор крутой. Сонливость с него ветром сдуло. Он придавил окурок и пригнулся к переборке.

— Дойдем до места, там можно и распорядиться, — сказал капитан, — а пока, будьте любезны, придется уговаривать.

— Как же так получилось, — возразил тот, кого капитан называл поручиком, — можно же было заменить его?

— Кем прикажете заменить? — ответил капитан. — Господа офицеры в лучшем случае пригодны для того, чтобы держать лопату. Не более.

Второй настаивал.

— Но он поймет, что мы решили уйти, как только судно пройдет Керченский пролив.

Капитан ответил:

— Да, это он поймет. Он человек сообразительный.

— Что же делать?

— Поведет судно под пистолетом.

Сашка не стал больше слушать. Поднялся и, стараясь не греметь по палубе, шагнул к трюму.

Новый кочегар, стоя у топки, рассматривал в кровь стертые ладони. Удерживая волнение, Сашка сказал:

— Пойди опусти руки в холодную воду. Легче будет.

И взял лопату. Кочегар глянул на него искоса и, видимо, увидел, что Сашка изменился. А может быть, его выдал голос? Кочегар шагнул к трапу, не сводя с Сашки глаз, и боком юркнул наверх. Механик сгоряча гребанул уголь, швырнул в топку и бросил лопату.

«Так… — подумал. — Значит, меня к рыбам, а сами угонят судно… Так…»

И разом припомнил все — и то, что за неделю капитан полностью обновил команду, и то, что пришедшие люди никакого отношения к флоту не имеют, и мятые капитанские деньги, которые тот швырнул ему с мостика.

Из угольной ямы Сашка поднял лом. Повертел в руках. Подумал: «Что же делать? Ах, гады, за границу решили увести «Атлант»! И я хорош!.. Не догадался. Хотя слепой мог заметить…»

Но размышлять уже было поздно. По палубе загремели шаги. Сашка шагнул к трапу. В окне люка показалась грузная фигура капитана. Придерживаясь одной рукой за поручень, он тяжело спустился по ступенькам.

— Шевчук, — позвал он, — Шевчук…

Сашка растерянно оглянулся. Последняя мысль была: «Ухлопают меня и уведут «Атлант».

Сашка кинулся вперед и швырнул лом в шатуны…

…Романов поднялся из-за стола. Сказал Тарасову:

— Ну ладно, браток. Поеду в Ростов.

В тот же вечер Романов доложил начальнику Дончека о том, что капитан «Атланта» и его группа арестованы.

— Никто не ранен? — спросил Скорятин.

— Нет, — ответил Романов, — обошлось.

— Ну вот и хорошо, — сказал начальник Дончека.

Романов вышел из кабинета.

Начальник Дончека поднял телефонную трубку. Поздними петухами пропели в трубке гудки. Было уже далеко за полночь.

— Да, — сказала телефонистка, — слушаю.

— Соедините меня с секретарем Донкома, — сказал Скорятин.

И вновь петухами пропели в трубке гудки.

— Слушаю, — ответил секретарь Донкома.

— Вы дали распоряжение сообщить немедленно о ходе расследования случая с «Атлантом».

— Да, — сказал секретарь Донкома.

— Капитан «Атланта» арестован. Установлен его корреспондент. Это один из недобитых сподвижников Улагая. Очевидно, вновь хотели собрать свои банды.

— Я жду вас через полчаса, — ответил секретарь.

Когда Скорятин спустился на первый этаж, Романов заворачивал на столе дежурного дневной паек — две селедки и кусок хлеба.

Они вышли вдвоем.

— В Донком? — спросил Романов.

— Да, — ответил Скорятин, — в Донком, — И тут же добавил: — Я слышал — у вас сынишка объявился?

Романов помолчал минуту, затем сказал:

— Да.

Вышли к фонарю. Жиденький свет освещал мостовую. Скорятин полез в карман и, достав что-то, разжал ладонь. На ладони лежал обкатанный в табачные крошки кусок сахара.

— Возьмите, — сказал начальник Дончека.

Следователь улыбнулся.

— Давайте, ребенок все-таки…

Романов повернулся и пошел вверх по Таганрогскому проспекту. Начальник Дончека, глядя ему вслед, подумал: «В трудное время мы живем… В трудное время…» Запахнул шинель и зашагал по разбитой мостовой.

Дождь сменился снежной крупой. Когда Скорятин подходил к Донкому, мостовая была уже бела. Зима заходила над Доном.

Л. ШЕРСТЕННИКОВ

НЕФТЯНОЙ КОРОЛЬ[1]

Далекое-далекое детство. Тихая, дремотная речка в ивняках. Красная от зорьки вода. Заки шлепает по облакам, стынущим в лужах, вышагивает за братом. В руках Закира — удилища, у Заки на ивовых прутиках — пятьдесят пять рыбок. А как же — добыча! В голодный сорок седьмой год даже детская забава была подспорьем семьи.

…Институт. Заки решил, что слабым буровику быть нельзя. Пропадешь. А тут еще ростом не вышел. «Ничего, наверстаю!» Главное — беспощадность к себе и жестокий спортивный режим. Гантели поднять — тысячу! Отжимания от пола — пятьдесят! На практике в городе Октябрьском Ахмадишин по нескольку раз взбегал на крутую гору. Потом с тяжелым рюкзаком — по полной туристской выкладке. Раз, два, три…

Ахмадишин начинал работать в Татарии, в Азнакаеве. Контора бурения была сложившейся, крепкой. Приехал после института, предстал перед директором. Головастый мужик, в бурении — волк, Курышев Николай Иванович, из Куйбышева. Глянул он на Заки, документы повертел и снова уставился, словно проверял.

— Ну, так-то. Рабочим пойдешь, помбуром?

Ахмадишин знал, что после института если не в канцелярию, то только помбуром и могут поначалу поставить.

— Пойду.

Четыре месяца помбурил, потом стал бурильщиком, а потом уж и мастером поставили, подменным. Контора крепкая была. Во всем Поволжье, Татарии, Башкирии знали бригаду Михаила Петровича Гриня. Здесь он Звезду Героя получил, и здесь его депутатом сколько раз избирали. В иные годы он давал свыше тридцати тысяч метров проходки. Юнкир Мухарметов тоже ставил рекорды бурения.