Виктор Пшеничников - Искатель. 1986. Выпуск №2

Хаятолла привалился спиною к утесу, беззвучно закричал. Его била частая дрожь, скулы свело зевотой, неудержимой и ломкой, а снизу поднялся к горлу горячий сухой ком, вывернувший наизнанку все его внутренности.

«Звери, шакалы!..»

Обоим минерам, которых мальчик хорошенько успел разглядеть, едва ли сравнялось по двадцать, и вряд ли они успели обзавестись собственным очагом и детьми. Крепкие их руки теперь уже ничего не могли сотворить, не могли принести какой-нибудь пользы или совершить маломальский труд… От обиды и злости, от собственного бессилия Хаятолла и раз и другой с остервенением нажал на спусковой крючок своего ТТ. Пули с визгом выбили из валуна белесую пыль, дымком блеснувшую кверху, напоследок сверкнули искрами и унеслись, а Хаятолла опрометью бросился в противоположную сторону, следом за отчаянно штурмовавшими высоту бойцами Рашида.

Теперь звериная тропа стала шире, горы пошли приземистей, и бойцы начали забирать влево, где, как точно знал Хаятолла, открывался вход в подземелье и обиталище главаря.

Очищенная от мин, тропа теперь была свободной. Хаятолла безоглядно кинулся по ней вверх, сбивая ступни и дыша на бегу с натугой и хрипом.

В какой-то момент ему показалось, будто впереди мелькнула кремовая рубашка Олима, и мальчик, заново воспрянув духом, скорее потянулся туда, заметил, где Олим спрыгнул вниз и исчез. Догадавшись, что зов его будет не слышен, Хаятолла точно запомнил место и строго держал на него направление, моля, чтобы какая-нибудь случайность остановила, задержала ненадолго Олима.

Там, куда он стремился, оказалась ниша, глубокая овальная чаша под нависшим над нею шершавым каменным козырьком. Где-то здесь Хаятолла упустил из виду Олима, но сейчас он снова встретит его, убедит рафика, что уже не мог дольше вытерпеть в своей щели мучительного ожидания, и Олим наверняка поймет и простит ему недисциплинированность и своеволие.

В глубине ниши, куда солнце не доставало, сквозь полумрак и впрямь белел за выступом лоскут материи, похожий на рукав. Мальчик поскорее спрыгнул на дно ниши, пролез вперед…

Чья-то потная грубая ладонь зажала ему рот, сдавила голову. Изловчившись, Хаятолла вцепился зубами в чужой толстый палец, и укус его проник глубоко, наверно, до крови.

— Шакал! Звереныш…

Мальчик перестал трепыхаться, замер. Ему показалось, будто он услышал голос отца, гулкий в подземелье, странный и все же удивительно похожий.

Ощутив в какой-то момент, что мокрая рука затаившегося в нише соскользнула и хватка ослабла, мальчик рывком освободился, отскочил…

В упор, не мигая, на него смотрели из-под сбившейся чалмы лихорадочно горящие глаза. Хмурый взгляд не обещал ничего хорошего, а ствол автомата был нацелен Хаятолле точно в грудь.

Несколько мгновений двое — мальчик и бандит — разглядывали друг друга, не делая никаких движений и не произнося ни слова.

«Странно, — как о чем-то главном подумал Хаятолла, — где же его халат? Осталась только рубашка, и такая же светлая, как у Олима».

В горле мужчины что-то хрипло булькнуло.

— Хаятолла? Что ты здесь делаешь?

Ноги сами собой сделали несколько мелких шагов назад. Дальше идти было некуда: за спиною высилась почти отвесная стена.

— Иди сюда, — позвал отец. — Иди, не бойся.

Хаятолла не двигался. Напружиненным, только что готовым к прыжку ногам передалась внезапная слабость. Не в силах больше стоять, Хаятолла опустился на колени, обмяк.

— Ты… один? — настороженно спросил из глубины ниши отец. — За тобой никто больше не придет?

— Один. Никто больше не придет, — вяло повторил мальчик, удивляясь, как быстро его покинула решимость и воля, исчезла злость. Испытывая острую горечь разочарования, он разглядывал отца, будто совершенно чужого, постороннего человека. Ничто не отзывалось радостью в его исстрадавшемся сердце, на душе было пусто…

— Я вижу, у тебя мой пистолет, — усмехнулся отец. — А я думал, куда он мог подеваться. Выходит, это ты его взял?

Только сейчас вспомнив о пистолете, мальчик как за последнее свое спасение ухватился за рукоять.

— Э-эй, не дури! Он ведь может и выстрелить. Слышишь, кому говорят?

— Теперь это мое оружие, и я его никому не отдам, — твердо заявил мальчик.

Не ожидавший такой дерзости отец скрипнул зубами. Но заставил себя сдержаться.

— Конечно, конечно, это твое оружие, сын. Имущество отца всегда, рано или поздно, переходит к наследнику, к сыну. Вот только мало я его накопил, наследства, так что не обессудь. А теперь уже и совсем оно мне ни к чему… — Лихорадочный огонь в глазах отца померк, потускнел. — Да… Значит, ты теперь с ними?

Отец кивнул, указывая взглядом наверх, где отдаленно, будто сквозь войлок, перемежались отзвуки гранатных взрывов, хлестких винтовочных выстрелов и торопливых скороговорок автоматных очередей.

— Жаль. Очень жаль. Я так о многом хотел с тобой поговорить! Вот и выпал случай. Значит, выходит, это судьба. Поговорим?

— О чем? — впервые испытывая к отцу брезгливость, отшатнулся Хаятолла.

Но, погруженный в свои думы, отец не заметил этого неловкого движения сына, а может, просто не придал ему значения. Он и прежде не очень-то баловал X аятолл у своим вниманием или лаской, а теперь и подавно: собственный груз тяготил его гораздо сильнее. Он будто разговаривал сам с собой — неслышно и тихо, почти шепотом:

— Когда-то я мечтал, чтобы ты вырос большим человеком, не в пример мне, стал колоннафаром. Да, видно, моя мольба не дошла до ушей аллаха. Видно, я не так уж усердно молился и мало жертвовал для пророка, если он не внял моей просьбе. И поделом…

Отец опустил свой автомат, положил его на щебень и больше уж не обращал на оружие никакого внимания. Плечи его обвисли и казались дряхлыми, старческими, хотя это был еще далеко не старик. Крепкие некогда руки взбухли венами и висели плетьми.

— Видно, всевышний не на шутку рассердился на меня, если уготовил мне встречу с тобой здесь, в этой яме, словно мы и впрямь враги… Да, а куда ты тогда подевался? — вдруг вспомнил он. — Ахмет-хан топал на меня ногами и кричал, что ты шпион и что тебя следует хорошенько наказать… Я тебя всюду искал, даже посылал за тобой людей, отдал им все свои деньги, чтобы они привели тебя ко мне. Но они обманули меня и вернулись ни с чем, сказали, будто ночью их обстрелял в кишлаке какой-то бандит, поднял шум… И после этого я стал хуже бродяги: у меня уже не осталось ничего — ни денег, ни дома, ни сына…

Долго сдерживаемые слезы, такие обильные и жгучие, подступили к глазам Хаятоллы, и мальчик, не выдержав их непомерного груза, безутешно расплакался, навзрыд.