Юрий Шамшурин - В тайге стреляют

— Этот волк еще живой и на свободе? — хмуро спросил Степан. Морщинки на его лице как бы углубились, обозначились резче. — Его ненасытная утроба требует крови! В поисках ее он рыскает по тайге, а вы не можете его уничтожить! Эх, вы!

— Никуда он от нас не уйдет! — уверенно произнес Назарка. — Простые якуты поверили Советской власти. Воевавшие против нас теперь приходят к нам, отдают оружие и просят прощения. Вокруг Павла стало пусто!

Покуривая и плавно показываясь, Степан вспоминал бои под Якутском, тяжелый поход к слободе, штурм Амги по глубокому снегу. Назарка внимательно слушал, и тут его осенило. Он, кажется, придумал, каким путем выведать у Станова место сбора остатков цыпуновской банды...

— Отец! — перебил он и спрыгнул с кровати. — Ты очень устал. Тебе нужно отдохнуть. Ложись и спи!

— А ты куда? — не скрывая удивления, осведомился Степан и тоже слез с постели, поискал глазами сапоги.

— Я работаю в Чека, отец! — скупо пояснил Назарка, просовывая голову в воротник гимнастерки.

— Чека знаю! — коротко произнес Степан и ничего не стал выпытывать у сына. Лишь угрюмо посоветовал: — Байбала быстрее ловите! Уничтожающий женщин и детей потерял право жить.

Заря с зарей уже обнялись. Небо на востоке наливалось румянцем. К зениту протянулись развернувшиеся веером копья-лучи. Долину реки до краев наполнил белый, как распушенная вата, туман. В лесу, возвещая час птичьей побудки, мелодично цвинькнула синица. И тайга тотчас наполнилась голосами.

Назарка сполоснул под умывальником лицо и, вытираясь холщовым полотенцем, спросил:

— Помнишь, отец, у нас в юрте под рукомойник ты приспособил чайник, медный и старый-старый?

Степан грустно улыбнулся и качнул головой.

— Я ничего не забыл, сын, — тихо проговорил он. — Наверное, и юрта уже развалилась, и пашня заросла листвяшками... Некому за землей ухаживать.

Назарка помог Степану раздеться, уложил его в постель, закутал колючим солдатским одеялом.

— Спи, отец! Я постараюсь не задержаться.

Степан послушно закрыл глаза и затих с полуулыбкой на губах. Назарка осторожно притворил за собой дверь, постоял на крыльце, полной грудью вдыхая пряный захолодевший воздух, и, спрыгнув на дернистую землю, ходко пошагал к бывшему острогу.

— Ваську Сыча ко мне! — приказал он в караулке дежурному.

В ожидании бывшего артомоновского адъютанта Назарка расхаживал по кабинету, засунув руки глубоко в карманы, и насвистывал марш.

— К вам можно, товарищ уполномоченный комиссар? — раздался от порога смиренный голос Сыча.

От былой Васькиной удали не осталось и помину. Закурчавившаяся бородка придавала его лицу благообразное, иконописное выражение. Движения стали округлые, плавные. Ходил он мелкими шажками, стараясь ступать бесшумно. Кашляя, прикрывал рот ладонью. Если угощали папиросой, брал двумя пальцами, с силой выдувал дым в сторону, отгонял его рукой, чтоб не докучал собеседнику. Говорил негромко, вразумительно, с расстановкой.

— А, Вася! — встретил его Назарка. — Проходи, садись!

Сыч сел на предложенный стул, настороженно посмотрел на следователя. Необычное радушие озадачило его. Назарка придвинул ближе табурет, поставил на него ногу, навалился грудью на колено. В упор заглянул в Васькины глаза, бегучие, будто шарики ртути.

— Вот что, Вася, — таинственно понижая голос, начал Назарка и протянул Сычу кисет. — Молод ты, но много уже худого сделал людям, много зла сделал рабоче-крестьянской власти. В Якутск скоро вас отправят, революционным трибуналом судить будут. За ваши зверства спросят! — И он со скорбным видом провел ребром ладони по шее.

Назарка говорил, а лицо Сыча наливалось синеватой бледностью, глаза расширялись. Забытая самокрутка чадила в пальцах, и нарастающий цилиндрик пепла упруго выгибался кверху.

— Страшно умирать, Вася, а? — проникновенно продолжал Назарка. Надо было полностью подчинить Сыча своей воле, сделать его послушным. — Ты ведь, поди, крепко любил жизнь, погулять, повеселиться любил! И вдруг... расстрел!

Сыч скривил губы, часто, рывками задышал. Удерживая слезы, отчаянно вращал глазами. Выходит, ему каюк, крышка, а он-то надеялся... «Трус! — рассматривая искаженное лицо артомоновского прихвостня, подумал Назарка. — Зато якутских девушек насиловать был герой!»

Трясущимися пальцами Васька раскрыл спичечный коробок, кое-как раскурил замусоленный окурыш. Назарка остановился у него за спиной, веско, с нажимом сказал:

— Однако у тебя есть возможность. Может, сохраним твою жизнь, если поможешь Советской власти...

Васька ожидающе выпрямился, повернул голову к Назарке.

— Что я должен сделать? — спросил он.

— Мы поймали помощника Цыпунова — поручика Станова. Знаешь его?

— Знаю, знаю! — торопливо подтвердил Сыч, ерзая на стуле. — Спирту столько с ним перепили...

— Станов знает место, где собирается цыпуновская банда. Но он ничего не говорит, не выдает своих. А нам нужно как можно скорее обезвредить Цыпунова... У тебя один выход, поэтому я говорю с тобой прямо. Ты должен узнать у Станова цыпуновскую явку. Обязан! Любыми способами!.. Теперь вы будете встречаться на прогулках. Случайно, конечно. Надо будет, убежишь из тюрьмы. Сделаем и так... Ты понял меня?

— Да, да, товарищ уполномоченный комиссар. Вполне понял! — подтвердил повеселевший Сыч. — Выполню все, как велели!

К вечеру выгрузку товаров закончили. На пароходе подняли пары, и труба выкидывала к небу нескончаемый шлейф густого дыма. Отряд Пешкина отплывал дальше. Опять на берегу было оживленно и шумно. Но вот над рекой прокатился третий гудок. Старый Степан с окаменевшим лицом прижал к груди Назарку, сурово сказал:

— Службу свою хорошо исполняй!.. Бандитов уничтожим, я в свой алас вернусь. Не хочу, чтобы наш очаг потух навсегда! По-новому жить начинать будем!

А через несколько дней и отряд Фролова выступил в новый поход.

Размякшая от росы дорога глушила перестук копыт. Вытянувшись неровной цепочкой, боевая группа Фролова спустилась к реке и прибавила рыси. Мерно покачиваясь, бойцы громко зевали, нехотя перекидывались короткими скупыми фразами.

Над землей еще властвовала глухая ночь, хотя солнце уже всплыло над горизонтом и мягким, не набравшим еще силы светом, заливало мир. Травы были сплошь усыпаны росой и казались матово-серыми. А наклонись пониже, и увидишь, что каждая крохотная точечка воды, повисшая на стебельке, наполнена розовым. Мириады капелек унизали траву, и для каждой у солнца нашелся лучик, чтобы оживить, зажечь феерическим огоньком водяной шарик. А всколыхнет воздух ленивый ветерок, и покатятся по лугу розовые, алые, красные волны.