Чугунные крылья Икара - Борис Вячеславович Конофальский

сухо произнёс чернявый, доставая обрез, который было уже спрятал. — Значит, угощение тебе наше не нравится, стаканы тоже. Видать, и компания тебе наша не по душе. Подлец ты, дядя. А за подлость твою для начала прострелю тебе ногу, а потом мы тебя утопим. Так-то.

— Да что ты такое говоришь глупое, — схватил стакан Паскуале, — совсем ты ещё молодой, шуток не понимаешь. Вот в газете «Сад, огород» на последнем листе всегда печатают шутки, я страсть как люблю их читать. Вот одна…

— Пей, — оборвал его хулиган, — и без разговоров.

Сторож тяжко вздохнул и опять стал медленно цедить водку, прилагая к этому немалые усилия.

— Ты не проливай, не проливай, — следил за процессом хулиган.

Наконец, стакан был опустошён, и разные весёлые шутки стали приходить в голову Паскуале Гальдини, а вместе с ними пришло и неприятное ёканье в живот.

— Какая забавная это штука, — сказал сторож, пытаясь встать на ноги.

— Это ты о чём, дядя? — спросил пацан, помогая ему встать.

— Это я о ногах, вроде как они мои, а вроде их и нет вовсе. Ничего не понимаю, — ухмылялся Паскуале, глядя на свои ноги. — А ну-ка, эй, вы там, внизу, а ну, прекратить вихляться.

Но ноги его не слушались и вихлялись самым вызывающим образом.

Сторож с трудом удерживал равновесие, держась за стену сарая.

— Экий ты, дядя, танцор, — смеялся чернявый хулиган. — Глянь, как ты откаблучиваешь.

— Молчи, болван хулиганистый, — нагло заявил Паскуале, — что ты понимаешь в танцах. Тебе бы, дураку, только со… со… собак ст… ст… стрелять, — какая-то жуткая икота взялась в организме сторожа непонятно откуда и присоединилась к резвости слабых ног и неприятному ёканью в животе. Но, несмотря на все физиологические трудности, Гадьдини продолжал: — Нихр… нихр… Ни хрена ты не смыслишь в хор… хореографии, а туда же, рассуждать о танцах.

— А зачем же ты сюда всё-таки пришёл? — вдруг спросил хулиган.

— А потому как я есть… Как я идей… я есть идей…ный!

— Продолжай, — сказал Чеснок.

— Сейчас хлопнется, — задумчиво произнёс Серджо, — вишь, какой он гуттаперчевый, а всё одно, хлопнется.

— Ну, так зачем ты сюда пришёл? — не отставал Чеснок.

А Паскуале, мужественно попирая все законы сэра Ньютона, принимал самые замысловатые позы и, презирая гравитацию, отвечал:

— Я идейный борец с пьянством… с пьянством… с пьянством. А потому как… выс… выс… выс… выследить и доложить куда след… след…

— Понятно, куда следует, — догадался Рокко.

— Да-с, Кудас… следует.

И как ни крути, а слабы ещё люди против гравитации и природы. И упал Паскуале. Правда, его рука ещё пыталась карябать жёлтыми ногтями доски сарая. А сам уже терял последние капли рассудка. И когда упал полностью, произнёс:

— Так как я идей… — и стих.

— Всё, — прокомментировал Чеснок, — готов.

— Умер? — уточнил Серджо.

— Не-а, обмочился. У них, у пьяных, это завсегда присутствует. Традиция.

— А-а, — понятливо сказал Серджо. — Ну так что, топить его будем?

— Пока нет. Буратино придёт, пусть решает.

А когда пришёл Буратино, он несколько секунд рассматривал спящего сторожа, а потом сказал:

— Рано или поздно это должно было случиться. Нам всё равно пришлось бы сотрудничать с полицией. И визит этого урода просто ускорил процесс.

— А может, в море его, и дело с концом? — предложил Рокко.

— Рокко, — улыбнулся Буратино, — всех добропорядочных граждан топить — моря не хватит. Не этот, так следующий нас заложит.

Сказав это, Буратино пошёл поговорить с околоточным насчёт ежемесячных отчислений в пользу околотка.

А к вечеру синьор Паскуале Гальдини, сторож угольного склада, очнулся. Красота природы стояла вокруг необыкновенная. Красный круг солнца устало сползал в море, горы слева и справа зеленеют свежей, не пожухшей ещё от жары, зеленью, море было тихое, как пруд. В общем, красота. А за дощатой стеной гудело что-то промышленное.

— Где я? — спросил сторож, не узнавая своего голоса и тела тоже, и штанов своих, ставших вдруг чужими и неудобными.

— На курорте, — ответил кто-то ехидный.

— А где курорт? — спросил Гальдини, мучительно пытаясь опознать свои штаны, но не находя в них ничего родного, один отвратительный дискомфорт.

— Курорт у моря, — пояснил тот же голос.

Синьор сторож не видел говорящего, но чувствовал к нему неприязнь. Он потихоньку стал вставать, ощущая боли во всех своих членах и особенно в голове.

— Что со мной? — спросил он у невидимого собеседника, когда ему, наконец, удалось встать.

— На солнце перегрелся, — сказал невидимый и противно хихикал.

Не выдержав такой насмешливый диалог, Паскуале повернулся и увидел хулиганистого пацана, который сидел на бочке, курил и ухмылялся противно. Какие-то смутные недобрые картины родились тяжёлыми воспоминаниями в сознании сторожа, а вместе с ними пришла глухая и мохнатая неприязнь к этому парню.

— А ты кто? — спросил сторож, ткнув в незнакомца пальцем.

— Я здешний главврач, — продолжал скалиться чернявый незнакомец.

— Да? — не поверил сторож.

— Да, — кивнул чернявый.

— Тогда я пойду домой, — сказал Гальдини и, опираясь рукой на стену сарая, начал потихоньку передвигаться в сторону моря.

— Эй, дядя, ты кое-что забыл, — окрикнул его хулиган. Он догнал сторожа и всунул в слабую его руку ручки сетки-авоськи.

— Это что? — спросил Паскуале, поднимая авоську до уровня глаз и разглядывая в ней какой-то тяжёлый меховой грязный предмет.

— Это собака твоя, — пояснил пацан и опять засмеялся.

— Жучка? — удивился Гальдини.

— Ну да.

— А почему она в сетке?

— Я подумал, что так тебе её нести будет легче, не за лапу же тебе её тащить.

— Да, так легче, — согласился сторож, он снова двинулся дальше, придерживаясь сарая.

А в это время появился громила и, сморщив нос, произнёс:

— Чего-то тут воняет сильно.

— Синьор сторож от неумеренности питья животом страдает, вот и воняет, — пояснил хулиган.

А сторож, наконец оторвавшись от сарая и презрев все разговоры недоброжелателей насчёт своего живота, взял курс на свой родной угольный склад. Ему было тяжело идти, да ещё дохлая Жучка оттягивала руку. Но путь нужно было пройти. И сторожу очень хотелось побыстрее убраться из этого страшного места. И он шёл, продолжая ощущать ужасный дискомфорт в штанах. А путь его был через горы, и долог был его путь.

— Куда это его понесло? — удивлялся громила, глядя вслед сторожу. — Город-то направо, а угольный склад налево. А он вдоль моря в горы попёр.

— А нам-то что, — ухмыльнулся хулиган, — не наше дело, может быть, он альпинист.

— А-а, — сказал громила, — а зачем же ему, альпинисту, собака дохлая?

— А кто их, альпинистов, разберёт, они люди романтические, от них всего ожидать можно.

Громила ничего не ответил, он всего один раз в жизни видел альпинистов, которые у его мамаши покупали много