Макар Троичанин - "Лета любит Роя"

          С той ночи они не только видели, но и чувствовали друг друга. Их души соединились в целое, не терпя разлуки тел и разногласия в мыслях. Оба стали спокойнее, особенно Лета, и предупредительнее, особенно Рой. Раньше, вернувшись вдвоём с охоты, он, как всякий уважающий себя мужчина, заваливался на лежанку, предоставляя ей готовку еды и уборку жилья, оправдываясь тем, что она молода и здорова и что так принято во всяком обществе. Теперь же  охотно, как всякий уважающий не только себя, но и свою женщину, мужчина шёл на помощь, чтобы вместе скорее освободиться для любви и интересной беседы.

          Да, беседы, потому что свободными вечерами и немногими штормовыми днями они закрепляли фундаментальные знания языков, приобретённые днём в названиях предметов и природы, погодных явлений и частей тела, а также наиболее простых и понятных в мимике и жестах обыденных чувств и чувствований. Особенно преуспела в лингвистике Лета. У неё оказалась превосходная память, не загромождённая чрезмерным обилием деталей жизни и быта, которая позволила очень скоро не только запомнить массу нужных слов на языке мужа, но и отдельные словосочетания для построения нужных фраз. Но одна, казалось бы, самая простая фраза ей никак не удавалась, несмотря на все усилия терпеливого и настойчивого учителя. Лета не могла понять, почему должна говорить «Я люблю Роя», полагая, что Рой, часто называющий себя «Я», в этой фразе сам себя любит, поэтому выражалась понятнее и разумнее с её житейской точки зрения: «Лета любит Роя». И учитель, в конце концов, смирился. Тем более, что на этой же транскрипции особенно настаивал третий непременный участник обучения – попугай Пэр. Он вообще старался всячески помочь Лете, вновь и вновь выскрипывая и вышаркивая для неё особенно трудно произносимые слова даже тогда, когда они переходили к новым. Оба ученика не отличались точностью и ясностью произношения, но разумный наставник и не требовал этого. Справедливо полагая, что каждый народ имеет право на свой диалект. Сам же он оказался среди троицы наиболее бездарным учеником, не способным одолеть и полсотни туземных слов, изобилующих такими необычными певучими сочетаниями гласных, что пытаясь выцокать, выщелкать, высвистеть, вышипеть одно слово, он произносил совсем другое по смыслу, вызывая неудержимый смех Леты до икоты и саркастический хохот пернатого подлипалы. И тогда учёба заканчивалась догонялками и потасовкой на лежанке и ещё кое-чем.

          Усыпив жену, Рой любил посидеть у костра с трубкой в зубах, вырезанной и выжженной из плотного дерева, перебирая в памяти день и далёкое прошлое. Он нашёл-таки листья, похожие на табак. Тесть тоже решил глотнуть соблазнительного дыма, но не рассчитал порции, закашлялся до слёз и с негодованием отбросил вредную вещь, рассердившись на дымного джинна, служащего только белому человеку. Забросив все державные дела, кроме руководства пирами, он предался рыбалке, почернел, похудел и почти лишился своего главного королевского достоинства – живота. Проходя мимо родственников, заядлый рыболов часто соблазнял зятя невиданным клёвом, но тот всякий раз отнекивался, жалея непроизвольно инфицированного им старика.

          Кажется, всё хорошо было у Роя, а всё же порой томила какая-то тягучая тоска, подступавшая откуда-то из-под селезёнки, заставлявшая тайком от спящей Леты каждое погожее утро взбираться на скалу и всматриваться в бескрайнюю пустынную ширь океана. Только бы увидеть светлый парус, тающий и вновь возникающий как видение в утреннем тумане, пусть далеко-далеко у горизонта, пусть уходящий от острова, всё равно на душе отлегло бы, и он бы успокоился. Так казалось. Случилось же по-другому.

          Он увидел парус. И не в профиль, а анфас, увидел совсем близко от острова, даже разглядел знакомые обводья и надстройки своей «Святой Марии», идущей прямо на него. Всё было позабыто, всё, что есть, ухнуло в безвременье. Остались только туго натянутые нити между ним и шхуной. Рой стремглав, еле успевая переставлять спешащие ноги, даже не вспомнив о спящей и не подозревающей о предательстве Лете, сбежал мимо, вниз по тропе к морю, со всего маху бросился в отталкивающие волны и, отчаянно молотя их руками и ногами, захлёбываясь, пока не набрал ритм, в нетерпении поплыл навстречу. Всё до этого было сном, сказкой, а жизнь, его настоящая жизнь там – на «Святой Марии» и в городах-портах, среди бедной, понурённой человеком природы, среди одетых белых людей, говорящих на понятном языке и думающих так же, как он. Говорят, для настоящего мужчины любовь к женщине – ничто по сравнению с любовью к родине. Но кто измерил и можно ли сравнивать то, что не имеет меры? Он плыл и плыл, ни разу не оглянувшись на оставленный рай, боясь, что там, на судне, передумают и отвернут от острова, тогда останется только одно – в холодную бездну, возвращаться он не станет. Но, слава покровительнице Марии, его увидели и спустили навстречу шлюпку. Рой радостно закричал, замахал руками, выскакивая что есть мочи из вздымающихся гребней волн, и на шлюпке поднятой рукой дали понять, что видят, что встреча состоится. В нетерпении он продолжал плыть, пока, обессиленный, не был втянут в шлюпку, и только тогда впервые оглянулся на берег. Там, на скале и вокруг неё он увидел слитную толпу туземцев, и что-то бронзовое, тускло сверкнув на солнце, упало в водоворот, но Рой не успел сконцентрировать мысль на этом, отвлечённый вопросом:

          - Рой, ты зачем поменял штаны на юбку? Тебе они больше не нужны?

          Это дружок Санто ехидным намёком возвращал блудного сына в старую жизнь, ожидая смачной пикировки, и Рой ответил, как прежде:

          - На, посмотри, - он задрал намокшую зелёную юбчонку, - на твою толстую задницу хватит.

          Все пятеро грохнули так, что дрейфующая шлюпка тревожно закачалась, а на борту шхуны стали собираться матросы, жалея, что им не досталась толика веселья, вытянутого из воды вместе с возвратившимся товарищем.

           Отдышавшись от разряжающего нервного смеха, Рой поинтересовался:

          - Зачем вы здесь?

          Санто, не желая сдаваться, ответил:

          - За тобой пришли.

          Помолчал, наблюдая за размягчившимся удовлетворённым лицом Роя, быстро добавил:

          - И за водой.

          И засмеялся первым, приглашая оценить свой казуистический ответ, но другие молчали, поставив себя на место счастливо исцелённого Роя. А тому до боли в сердце, до темноты в глазах не хотелось сейчас возвращаться на остров и потому, что боялся, что вдруг что-то случится и придётся остаться, и потому, что неприятно было ощущение вины за то, что сбежал, и он соврал: