Владимир Рыбин - Приключения 1975

— Передайте поручику — пусть отправится туда на грузовиках и окружит место приземления, экипаж захватить живьем. Выполняйте.

— Есть, — солдат отдал честь и выбежал из домика.

Не прошло и часа, как вдали загрохотали выстрелы.

— У черт, я же говорил — живьем, — проворчал офицер и крикнул: — Вилли!

— Я здесь, господин обер-лейтенант, — в дверях появился фельдфебель.

— Собрать роту, всех на машины…

— Есть! — унтер-офицер бросился отдавать приказ. Два грузовика, до отказа набитые гитлеровцами, покатили по шоссе. Высокие ели стеной стояли по обочинам дороги. Впереди, там, где за темно-зеленым частоколом сосен шумело море, гремели выстрелы, раздавались пулеметные очереди и частое уханье взрывов. Неожиданно сбоку, из кустов, на тракт выскочил, размахивая руками, егерь.

— Стойте! Стойте! Дальше нельзя. Очень опасно! — кричал он. — Русские простреливают дорогу.

— Где ваш поручик? — комендант открыл дверцу машины.

— Слушаю вас, господин обер-лейтенант. — Из густых зарослей бузины появился молодой финский офицер.

— Что у вас творится? Почему стрельба?

— Большевики окопались на вершине холма и ведут огонь из снятого с самолета оружия. У меня восемь убитых и много раненых.

— Ого, — крякнул комендант и, повернувшись к фельдфебелю, скомандовал:

— Вилли, атакуйте со стороны озера.

Обер-лейтенант прошел к опушке и, прислонившись к дереву, приложил к глазам бинокль. На краю поляны лежал самолет. Метрах в ста — ста пятидесяти от него у озерца возвышался небольшой холм. Офицеру сначала показалось даже, что там никого нет. Высота молчала. Над ней спокойно колыхалась волнами высокая трава, да кое-где были насыпаны кучки свежего желтого песка. Сейчас со всех сторон к холму, сжимая кольцо, приближались цепи немецких и финских солдат.

Внезапно высота ожила. Засветилась вспышками выстрелов. По наступающим ударили очереди автоматических пушек и пулеметов. Солдаты залегли. Тогда из-за укрытий с возвышенности зацокали одиночные короткие хлопки автоматов. Русские метко выбивали одного за другим лежащих на открытом болотистом пространстве солдат.

— Дьявольщина, так же они всех перестреляют. — Комендант опустил бинокль. — Поручик, прикажите людям отойти.

— Надеюсь, теперь вы убедились сами, — начал офицер.

— Помолчите лучше. Да быстрее выполняйте приказ.

Солдаты стали пятиться к лесу. Стрельба с холма прекратилась, защитники его экономили боезапас.

— Знаете что, поручик, — обер-лейтенант вынул портсигар и не спеша закурил сигарету, — предложите-ка им сдаться. Сопротивляться просто абсурдно. Пообещайте, что их не расстреляют.

— Вы говорите, предложить им сдаться? У меня никто не знает русского. Да и безрезультатно это, я встречался с большевиками — не сдадутся.

— Хорошо, тогда я сам возглавлю атаку. В центре. А вы ударьте с фланга, от шоссе.

Опять на высоту с воплями и криками, прижав автоматы к животу и поливая свинцом все перед собой, ринулись солдаты. Подпустив атакующих метров на пятьдесят, русские открыли огонь. Гитлеровцы снова отпрянули. На склонах в разных позах среди зарослей вереска валялись трупы. С каждой атакой их становилось все больше и больше.

— Мишин! — позвал Бахметьев.

— Я здесь, товарищ капитан. — Из ячейки рядом показалась голова стрелка-радиста.

— Проползите-ка по окопчикам, разузнайте, как там дела.

— Есть, — стрелок юркнул в траншею, соединяющую окопы. Мишин скоро вернулся. Лицо его было измазано землей, щека оцарапана.

— Ну что? Как они там?

— Плохо, товарищ капитан. Трое нас живых: вы, я и штурман, он ранен, правда, но говорит, что порядок, дескать.

— А с боезапасом?

— Вот все, — сержант положил в окоп три диска и шесть гранат. — И еще пара обойм к пистолету.

— Давай поделимся по-братски. Кстати, водички у тебя не найдется? Во рту все пересохло.

— Есть. Пейте, — Мишин протянул фляжку. — Все, все пейте, потом я к озеру смотаюсь, еще принесу.

«Будет ли это «потом»? — думал капитан. — Осталось их, боеспособных, двое. Штурман не в счет. Никогда не представлял, что придется вот так, вдали от Родины, ему, морскому летчику, погибать не в небе или море, а как пехотинцу. Вот она, значит, какая работа у пехоты, а ведь посмеивались над ней, матушкой: «Ну ты, инфантерия». Глупо, конечно. Эх, ребят жалко. Но лучше не думать об этом, не раскисать. Пока дышим — мы живы, ну а дальше уж не от нас зависит».

— Товарищ капитан? — сержант легонько тронул Бахметьева за плечо.

— Ты что? — капитан поднял голову.

Из темноты к нему почти вплотную приблизилось лицо Мишина.

— Штурман умер. Тихо-тихо так отошел, даже стона не проронил. А мучился, видно — он же в живот ранен и грудь.

— Чудесный был парень. — Бахметьев помолчал. — Одни мы теперь с тобой. Как, не боишься? Долго-то тоже не протянем. А умирать не хочется, ох как не хочется. Не страшно тебе?

— Сперва страшновато было. Это точно. А потом увидел, как наши дерутся и гибнут, так вот, честное комсомольское, ничего не боюсь. Возмущение меня взяло, ярость, что ли. Зубами их рвать готов. И страха нет, прямо удивительно.

Мишин хотел что-то сказать, но, очевидно, раздумал, повернулся и уполз в свой окопчик.

Взошла луна. Желтая, словно вырезанная из латуни. Прокричала, укладываясь спать, какая-то птица. В траве совсем рядом робко застрекотал кузнечик, ему ответил другой, третий. Зазвенело. Откуда-то до Бахметьева долетел знакомый до боли в душе горьковатый запах тлеющего сена, так пахло, когда он, еще будучи мальчишкой, выезжал далеко за деревенский выгон пасти лошадей и, подбрасывая в костер охапки сухого курая, наслаждался этим терпким запахом дымка, звоном ночной степи и мерным хрупаньем жующих траву коней.

С рассветом обер-лейтенант приказал начать решительный штурм.

— Пусть атакуют со всех сторон сразу, не жалейте солдат. Вперед, задавите их, утопите в крови.

В бой ринулось сразу около сотни гитлеровцев.

Чувствовалось, что обороняющихся совсем мало. Ухнуло несколько взрывов, раздалась и тотчас захлебнулась последняя очередь. Капитану показалось, что большое, жаркое, словно расплавленный металл, солнце сорвалось с неба и ринулось ему в глаза. И все исчезло. На подогнувшихся ногах он опустился на дно окопчика. Фашисты ворвались на перепаханную и иссеченную пулями и осколками высоту.

Перед глазами Мишина на расстоянии не больше двух метров был длинный настил, напоминавший низвергнутый забор из грязных неструганых досок. От затхлого и пыльного воздуха запершило в горле. Мишин попытался привстать, но тут же в изнеможении откинулся на спину. Тело было точно чужое. Каждое движение вызывало боль. В затылке, будто налитом свинцом, отдавался каждый шорох. Сначала ему показалось, что он один, но потом из сумерек появилось чье-то бледное лицо, и сержант услышал тихий шепот: