Анатолий Степанов - Поединок. Выпуск 13

— И с Хамитом, — добавил Иван ворчливо. — Придется тебе сегодня самой его звать. А то все я, все я! Устроилась!

— А как мне его звать?

— Да плевое дело. Подходишь и говоришь: «Мечтаю нынче на вечерке погулять, а кавалера не имею. Не желаете быть моим кавалером?»

Хабиба засмеялась и показала Ивану язык:

— Глупый ты, Иван Матвеевич!

— Ну, не дурей тебя!

— Ладно, сиди. Я попозже тебе поесть принесу.

Хамит тоже сидел у окошка. Облокотившись о стол и обхватив бритую свою голову руками, он неотрывно смотрел вниз — читал.

— И этот в тюрьме! — сама себе сказала Хабиба так, чтобы Хамит слышал. Но Хамит не слышал: он грыз гранит науки.

— Того хоть посадили, а этот сам сидит! — возвысила голос Хабиба.

Хамит повернулся и посмотрел на Хабибу затуманенными, нездешними глазами:

— Зачем ты кричишь?

— Чтобы ты услышал!

— Я тебя услышал. Говори, что тебе надо.

Хабиба изнемогла от возмущения и присела на завалинку под окном:

— И с ним я должна идти на вечеринку!

Хабиба и Хамит сидели в нарядной — в коврах и узорных кошмах — белоснежной юрте. Полукругом справа и слева от них сидели парни и девушки, а напротив, на почетном месте, устроился акын с домброй. Неярко горели свечи, и все не торопясь пили кумыс. Журчала тихая — сосед с соседкой — беседа, изредка прерываемая то кокетливым вскриком, то мужественным смешком. Шел неизменный древний и вечно юный разговор ни о чем — преддверие любви.

Хамит важно молчал: военная форма и следы побоев на лице заставляли соблюдать достоинство. Его молчание чрезвычайно обижало Хабибу, которой хотелось, чтобы за ней тоже ухаживали. Не вытерпела, незаметно толкнула Хамита локтем:

— Ты почему молчишь? Ты почему мне слов не говоришь?

Не зная, что ответить, Хамит сказал нелепость:

— Устал я сегодня.

— Ты — старик! — свистяще прошептала Хабиба. — Сердце твое высохло, и ты не замечаешь, что рядом с тобой сидит прекрасная девушка!

Хамит с готовностью и заинтересованно посмотрел на соседку слева.

— Да на меня смотри! — шепотом же приказала Хабиба. — Сегодня и всегда самой прекрасной девушкой буду для тебя я!

По ее приказу он посмотрел на нее. Спокойно и обреченно поймав его взор, она ответно глянула Хамиту в глаза, и его высохшее сердце екнуло в предчувствии счастья. Вскинутые брови, полуоткрытый влажный и яркий рот, скользящие переходы овала маленького лица были перед ним. И глаза. Преданные ему глаза. Он задохнулся.

Напившийся кумыса акын взял домбру, и быстрая, стремительная мелодия родилась под его пальцами. И эта мелодия была — Хабиба.

Грустная девушка пела о том, что злые и корыстные люди разлучили ее с любимым навек. И грусть была — Хабиба.

Веселая девушка задорно пела о том, что никогда не стоит предаваться унынию и что любовь надо не ждать, а завоевывать. И радость была — Хабиба.

Пела Хабиба. Она пела о грусти и радости, соединенных в каждом дне, она пела о днях, любой из которых неповторим и неожидан, и все вместе они составляют жизнь, она пела о жизни, бессмертной и нескончаемой. И бесконечность была — Хабиба, и жизнь была — Хабиба.

Потом играли в «орамал тастамак». Хамит бросал Хабибе платок, и платок летел письмом признанья. Хабиба бросала платок Хамиту, и платок возвращался к нему вестником счастья.

Веселым жаворонком звенела домбра, и мелодия то взлетала к небу, то падала до земли, сообщая миру о случившемся.

Они шли в ночи одни, но голос домбры был с ними. Он был в отдаленных криках птиц, в еле слышимом движении реки, в таинственном и мерном дыхании невидимой и необъятной степи.

— Я не помню, когда первый раз увидел тебя, — признался Хамит. — Я очнулся, ты склонилась надо мной, и я узнал, не увидел впервые, а узнал твое лицо.

— А я первый раз увидела тебя там, на площади. Ты стоял один, совсем один, и мое сердце сжалось от боли за тебя.

— Я был страшен тогда?

— Ты был прекрасен. Ты был один, ты был связан, а они с винтовками, на конях, но ты был сильнее их, потому что все, кто видел тебя тогда, знали — ты не сдашься. Они могли убить тебя, но победить не могли.

— Я помню все, Хабиба. Я помню, что еще не расплатился с долгом...

— Молчи. Я убила человека.

Он перебил ее:

— Ты убила бешеную собаку.

— Я убила очень плохого человека, но я убила человека и не жалею об этом, потому что это цена моего сегодняшнего счастья.

Они сидели во дворе своего дома и говорили тихо-тихо, стараясь не разбудить хозяйку.

— Понимаешь, Хабиба, я и раньше знал, за что сражаюсь. Как и сейчас, я был уверен, что борюсь за светлое будущее человечества, за счастье всех людей. Но это было только идеей, которой я был предан беспредельно. И только с тобой я понял, я почувствовал, что человечество — это люди, которые живут рядом со мной на земле, что человечество — это Крумин, это Иван, это... я. Человечество — это ты, Хабиба. А счастье всех людей — это свободный труд, приносящий усталость и гордое удовлетворение за сделанное, и праздники, которые дарят отдых и любовь.

— Жизнь прекрасна, Хамит? — спросила Хабиба.

— Жизнь прекрасна, Хабиба! — ответил Хамит.

— Скажи, что ты любишь меня, — совсем тихо попросила она.

Беззвучно шевелились губы Хамита, произнося неслышимые слова признанья, но она сердцем слышала их и улыбалась благодарно.

— А теперь ты скажи, что любишь меня, — попросил он.

Ее губы шевелились, беззвучно произнося слова любви.

15

В одной руке его был маузер, в другой — наган. Хамит отстреливался с обеих рук. Он смотрел перед собой, мгновенно почуяв опасность, оборачивался и тут же посылал пулю, падал на землю, не прекращая огня. Он сражался за себя, за Хабибу, за человечество.

Предварительно расставленные на различные расстояния и в различных плоскостях камни и комья земли разлетались мелкими брызгами.

Подошел Иван, сел в траву, дождался, когда кончатся обоймы, спросил Хамита уважительно и осторожно:

— И ни одного промаха?

— Бывают и промахи, — ответил Хамит, деловито снаряжая наганный барабан, и добавил объективности ради: — Но редко.

— А я только с винтовки прилично бью.

Хамит перезарядил маузер и, щелкнув обоймой, вдруг понял, зачем пришел Иван:

— Мне уже пора?

— Сказали, чтобы был готов, Хамит Исхакович.

В малахае, в бешмете, в тяжелых сапогах, с небольшим мешком за плечами, он был просто казах, собравшийся в дальнюю дорогу.