Николай Панов - Орлы капитана Людова

Боцман ледокола Птицын — выдубленное ветрами лицо, фуражка слегка сдвинута на седеющий висок — стоял у лебедки, придерживался одной рукой за влажный барабан.

Сливин еще раз взглянул на тросы, на близкие очертания дока. Пошел в сторону мостика, по деревянной палубе ледокола.

— Хорошо поработали, Иван Андреевич, — задержавшись рядом с Птицыным, сказал Андросов.

— Разъяснишь людям политично, в чем дело, вот они и работают с душой, — внушительно откликнулся Птицын.

Он сказал это со скромным достоинством, он был коммунистом и одним из агитаторов ледокола. Еще до выхода в море Андросов провел с коммунистами и агитаторами экспедиции не одну беседу…

— И морских загибов, Иван Андреевич, вы избегали удачно, — понизив голос, чуть улыбнулся Андросов. — Слышал я — лавировали, как среди минных полей. Правда, раза два чуть не взорвались.

— Вот чудное дело, — тоже улыбаясь, развел руками Птицын. — Раньше казалось — без крепкого словечка ни одного буксира не заведешь. А теперь, оказывается, все тихо, интеллигентно можно.

— И, говорите, не хуже пошло без ругани этой!..

— Однажды, когда лебедку заедало, а вы тогда как раз в машину спускались, я-таки подхлестнул их малым загибом, — честно признался боцман.

Андросов посмотрел с упреком.

— Вы, Иван Андреевич, больше художественную литературу читайте. Очень это язык развивает, увеличивает запас слов.

— Насчет чтения — я любитель. Уговаривать не нужно меня в этом смысле.

— Вот и чудесно, что не нужно вас уговаривать… А мы как раз хороших книг для библиотеки достали. Будет нам чтение в свободное время.

Андросов кивнул боцману. Пошел по палубе дальше. Небо светлело, но палуба была еще мокрой и скользкой, потемнела от недавно кончившегося дождя.

Андросов шел порывистой энергичной походкой. Каждый раз при выходе в море чувствовал себя как-то собранней и в то же время свободней, легче, чем на берегу. Был неплохо настроен и сейчас, несмотря на волнения перед выходом в море. Радовался, что в состав моряков экспедиции подобрался сознательный, боевой народ.

Когда в столовой «Прончищева» штурман Курнаков сперва немного стесненно, сухо, а потом оживляясь все больше, сделал свое сообщение «О бдительности» (Курнаков категорически настоял, чтобы этот короткий доклад был назван скромно «сообщением»), Андросов видел, с каким живым интересом слушали его пришедшие в столовую свободные от вахт моряки.

Вместе с военными моряками столовую заполнили кочегары, сигнальщики, трюмные машинисты ледокола. Запомнилось вдумчивое лицо кочегара Илюшина, бывшего котельного машиниста с черноморского крейсера, после демобилизации поступившего на ледокол. Запомнился гладко причесанный, степенный машинист Гладышев, бывший пехотинец. Серебряное солнце ордена Богдана Хмельницкого, полученного в боях за форсирование Вислы, мерцало на его пиджаке.

Рядом с Гладышевым сидели две буфетчицы ледокола: молчаливая, будто всегда чем-то недовольная Глафира Львовна и курчавая темноглазая Таня, всю войну самоотверженно проработавшая в полевых госпиталях медсестрой. Эти и десятки других служащих ледокола помогают военным морякам выполнить важное правительственное задание…

Да, пока все идет хорошо. Поднявшись на мостик, Андросов взглянул вперед, где, соединенный с «Прончищевым» буксиром, медленно продвигался «Пингвин». Обернулся назад — к массивным очертаниям покачивавшегося на волнах дока.

Море было серовато-синим с редкими вспышками пенных гребней. Чуть видной смутной чертой проступал на горизонте берег.

Сигнальщики стояли на крыле просторного мостика. Черноволосый высокий Жуков, смуглый кареглазый Фролов.

— Здравствуйте, товарищ капитан третьего ранга!

Андросову улыбался Фролов, откинувший за плечи резиновый горб капюшона. С дружеской лаской смотрели большие глаза сигнальщика.

— Здравствуйте, товарищ Фролов. Как вахта?

— Да я сейчас не вахтенный. Вот поднялся — военных моряков проведать. Все в порядочке на сегодняшний день.

Сквозь стекло рулевой рубки было видно, как рулевой, ухватясь за рукоятки штурвала, то всматривается пристально в даль, то взглядывает мельком на компас. Засученные до локтей рукава открывали плоские мышцы его почти черных от загара рук.

Андросов остановился у поручней. Смотрел на бесконечно бегущие волны. Жуков полуобернулся к нему, хотел что-то сказать, но промолчал, всматриваясь в волны и в берег.

Капитан третьего ранга видел движение Жукова, но молча отошел, заглянул в штурманскую рубку. Там, опершись локтями на высокий прокладочный стол, среди блещущих никелем и стеклом механизмов, склонился над картой, как всегда корректный, затянутый в китель, штурман Курнаков.

— Совершенно непонятно,Почему на солнце пятна,

— напевал свою любимую песенку штурман.

Андросов снова прошелся по мостику. Над туманной Балтикой — мирное утро. Плавание началось только вчера, на рассвете, но уже сейчас происшедшее в тот вечер с Жуковым в базе кажется каким-то мрачным противоестественным сном.

В задумчивости он спустился в свою каюту. Набросил на вешалку возле двери плащ и мокрую фуражку, присел в кресло.

Совсем недавно он перебрался сюда — и вот уже чувствует себя здесь уютно и просто, как дома.

Так привычно сидеть, покачиваясь за столом.

Гудят под каютной палубой корабельные машины. Иногда чавкает, всплескивает в умывальнике вода. Чуть поскрипывают металлические, покрашенные под дерево переборки.

На столе — газеты, журналы, книги с вложенными в них выписками для бесед. Еще столько необходимо прочесть, проработать. Не прочтешь всю эту литературу — не проведешь хороших бесед с людьми.

И в то же время так трудно приняться за чтение после бессонной ночи, которую провел на мостике и в машинах, среди матросов на корме «Прончищева» и на стапель-палубе дока, куда уже под утро перебросил его обслуживающий экспедицию маленький посыльный корабль… Манила прилечь, хорошенько выспаться широкая, застланная свежим бельем койка.

В дверь каюты постучали.

— Вас чай просят пить, товарищ капитан третьего ранга! — прозвучал за дверью голос Ракитиной.

Когда Андросов вошел в капитанский салон, здесь уже собрались Сливин, Потапов, Курнаков, только что сменившийся с вахты.

Капитан первого ранга Сливин расхаживал по салону, смотрел в иллюминатор. Таня Ракитина в белом накрахмаленном переднике расставляла на круглом обеденном столе хлеб, масло, открытые банки консервов.