Владимир Неволин - Иметь королеву

В серебристом диске вращающегося винта запрыгали искры. Вертолет подполковника споткнулся, резко замедлил скорость и исчез где-то внизу и сзади. Обернувшись, Мещеряков увидел, как он, кувыркаясь, стремительно приближается к земле.

— Ну вот, — нервно засмеялся он, — отжил свое! Горючка кончилась.

— Куда теперь-то? — угрюмо спросил летчик.

— А теперь, целкий ты мой, давай за Кумроч. К побережью.

Через полчаса вдали проступила тонкая береговая полоска Карагинского залива.

— Левее бери, — скомандовал адъютант. — Видишь, пара сопок титьками торчат? Садись между ними.

«КА-50» приземлился на большой цветущей поляне. Мещеряков, пошатываясь, выбрался из машины.

— На всю жизнь налетался, — едва шевеля губами, сказал он. — Хотя нет, мать ее…

Они пошли к лесу, где рядом с деревьями, замаскированные кустарником и ветвями, лежали несколько бочек.

— Этого нам надолго хватит, — сообщил Мещеряков, любовно оглаживая бочку ладонью. — Покорми кобылку — и дальше. Сколько времени надо на дозаправку? Чего молчишь?

Он обернулся и обнаружил, что летчик без движения лежит на траве, а из дырки у него на лбу, пузырясь, исчезает за ухом струйка крови.

Мещеряков выхватил «стечкина» и, оглядываясь, волчком закрутился на месте.

— Не балуйся с оружием, — посоветовал ему кто-то из кустов жимолости. — Оно стреляет.

Адъютант наугад выпалил в темные листья и тут же, вскрикнув от боли в простреленной руке, выронил пистолет.

— Я тебе говорил, — укоризненно произнес тот же голос, и Мещеряков увидел, как из леса к нему направляются двое вооруженных людей.

— Почему не слушаешься? — лениво спросил один из них, подойдя поближе, и с размаху врезал адъютанту прикладом автомата по лицу.

Они били его не торопясь, обстоятельно, выбирая места почувствительнее — удар в мошонку, пара ударов по почкам, удар в живот, два удара в голень. Потом отошли и, изредка поглядывая на вопящее и корчащееся в судорогах тело, закурили.

Понемногу Мещеряков справился с рыданиями.

— Убежать хотел, — насмешливо сказал один из людей и уставился на него узкими масляными глазами. — Глупый. Куда же ты от нас денешься?

Другой подцепил пальцем лямку рюкзака и высыпал его содержимое на траву. Они внимательно осмотрели карту, бинокль, пачки денег, потом узкоглазый отвинтил крышку контейнера с галлием и осторожно извлек из него блестящий цилиндр. Глаза у него стали холодными.

— Это — твое? — коротко спросил он Мещерякова.

— Мое, — простонал адъютант, — то есть… ваше. Берите все, только меня… отпустите. Это очень много стоит. Вам хватит на всю жизнь. Только отпустите.

— Отпустить? — насмешливо сказал узкоглазый. — Может, и отпустим. А может, и нет. Смотря как вести себя будешь.

— Я хорошо… буду, — пообещал Мещеряков. — Все, что надо сделаю. У меня еще деньги есть. В банке… заграничном.

— Для начала ты ответишь нам, где остальная часть груза, — сказал узкоглазый.

— Это все, — искренне ответил адъютант. — Все, что там было. Я и сам думал, что там больше. Но мы нашли только эти восемь контейнеров, честно! Клянусь!

Узкоглазый презрительно посмотрел на него.

— Если я спрашиваю «где», значит, ты должен назвать место, куда спрятал груз. Остальные слова меня не интересуют. Неужели ты, шакал, думаешь, что я поверю твоим клятвам? Даю тебе еще один шанс. Где другие капсулы?

— Да не знаю я! — закричал Мещеряков, колотя себя в ноющую от пинков грудь окровавленными руками. — Вон у него спрос…

Он вспомнил, что летчик мертв, и замолчал.

— Коли, — приказал узкоглазый, и поджарый низкорослый казах вытащил из кармана пластиковую ленту со шприцами.

Отчаянно бьющегося адъютанта прижали к земле, и он почувствовал острую боль в шее. Спустя пять минут Мещеряков ощутил, как тело обдала жаркая волна, ударила в голову, и окружающий мир вспыхнул яркими красками. Ослепительно синее небо навалилось на ядовито-зеленую тайгу, костром вспыхнули измазанные кровью руки. Солнечный свет, казалось, прожигал глаза даже под закрытыми веками. Это продолжалось недолго. Краски быстро потускнели, смешиваясь в тусклую серую пелену. Деревья, небо — все исчезло. Остались только два лица, склонившиеся над ним.

«Симпатичные ребята, — медленно подумал Мещеряков. — Хорошие, славные. Они меня поймут. Надо только объяснить им все. А потом мы вместе улетим отсюда далеко-далеко. И все будет прекрасно».

Он тихо заплакал и стал говорить.

Они внимательно слушали. Иногда мысль адъютанта делала скачок в сторону, и он сбивался на воспоминания — детство, школа. Узкоглазый монотонным голосом возвращал его повествование в необходимое русло, и тогда Мещеряков, с любовью глядя в его жесткое лицо, говорил:

— Прости, друг.

И продолжал рассказ о событиях последних недель.

Через полтора часа узкоглазый со злостью сплюнул.

— Шакал! Он ничего не знает о грузе. Там побывал кто-то раньше него. То, что мы нашли в рюкзаке — жалкие остатки. Хозяин будет очень недоволен.

— Мы сделали все, что могли, — сказал поджарый. — Не наша вина. Слишком большой срок.

Узкоглазый раздумывал минуту, потом направился к палатке, спрятанной среди деревьев. Достал из нее металлический черный чемоданчик, треногу и небольшую параболическую антенну. Сориентировав параболу на невидимый спутник, он включил передатчик. Поджарый почтительно отошел в сторону.

— Что? — спросил поджарый, когда разговор с Хозяином был закончен.

— Он в бешенстве, — ответил узкоглазый. — Требует, чтобы мы отправили неверного на тот свет смертью, какой он достоин. Буди его.

Мещеряков, вынырнув из полуяви-полусна, обнаружил, что его волокут за ноги по лесу. Он попытался вспомнить последние часы своего существования, но не смог — память натыкалась на темное глухое пятно.

Они притащили адъютанта на небольшую полянку и бросили рядом с муравейником, похожим на миниатюрный вулканчик.

— Раздень, — приказал узкоглазый.

С него содрали одежду, и Мещеряков, окончательно пришедший в себя, решил, что его собираются насиловать.

«Пусть, — подумал он. — Черт с ними. Пусть делают что хотят. В конце концов, не смертельно. Стану „петухом“, да зато живым, а не во щах».

Его перевернули на живот. Поджарый вырубил несколько толстых рогатин и заострил их. Мещерякова распяли и стали забивать раздвоенные концы по обеим сторонам лодыжек, запястий рук и шеи. Адъютант задергался.

— Н-не надо! Я сам!

Его никто не слушал, и Мещеряков понял, что «голубого» из него делать не будут. Готовилось что-то непонятное и ужасное. Он завыл и рванулся изо всех сил, но рогатины держали крепко.