Василий Викторов - Приключения 1989

— Но мы же не договорили… — удивилась столь неожиданному ответу Морковина.

— Я скоро! — проговорил Мотя и решительно зашагал к дому на улице Коммунаров, где жил начоблугрозыска Путятин, ибо Левушкин внезапно решил: сейчас или никогда.

Семен Иванович Путятин ел красный борщ, густо наперченный, обильно заправленный сметаной, с крупной головкой репчатого лука вприкуску. Ел тайком ото всех, на кухне, ибо врач прописал строгий постельный режим, и совещание он проводил, лежа в постели. Но обсуждение страшного события так взволновало его, и такую крутую ненависть он ощутил к ползучему гаду Ковенчуку, что не выдержал, налил себе глубокую миску огненного, прямо с примуса, борща и стал хлебать, проворачивая в голове в очередной раз подробности преступлений банды. В этот миг Путятина и захватил Мотя, вломившись прямо на кухню и выложив свои обиды в лицо Семену Иванычу. В другое время Семен Иваныч пригласил бы Левушкина отужинать с ним, но вот-вот должна была вернуться Анфиса, которой врач велел следить за соблюдением режима, а та после смерти матери быстро обучилась командовать им, и Семен Иваныч уважал в дочери этот беспощадный дух, одновременно жалея её будущего мужа, которому придется туго относительно решения стратегических вопросов.

Увидев Мотю, Семен Иваныч обрадовался, точно ждал его с нетерпением, и, подмигнув, сообщил, что сейчас придет Анфиска и он попросит её, чтобы та накормила Мотю борщом, ибо такого вкуснейшего борща Левушкин никогда не едал и за одно это можно простить Анфисе всю грубость её поведения относительно его, Моти.

— Спасибо за угощение, — сдерживая обиду, холодно проговорил Мотя, — но я пришел с самыми решительными протестами, которые если не будут удовлетворены, то повлекут за собой беспощадную критику в ваш адрес на общем собрании…

— Ишь ты?! — ложась на кровать, заулыбался Путятин. — Ну, валяй, валяй! Я те про борщ, а ты про критику. Нехорошо, Мотя, а ещё сын крестьянского командира!..

— Я требую к себе самого определенного уважения, только и всего! — заявил Мотя.

— Требуете уважения, а сами опять плохо побрились, Матвей Петрович?! — вдруг оборвал его Семен Иванович. — А подворотничок, Левушкин?.. Опять грязный?..

— Да вы что?! — выпучил глаза Мотя. — Сегодня менял…

— Ну а побрились плохо! — улыбнувшись, развел руками Путятин.

— Вы меня не сбивайте! — вскипел Левушкин. — Вы из меня дурака не делайте!

Мотя повернулся, чтобы выйти вон, но тут в дом ворвалась Анфиса.

— Слышала, слышала! — побагровев от гнева, набросилась она на Мотю. — Вы что тут себе позволяете? Вам мало, что вы крутите головы некоторым зрелым райкомовцам женского пола, так теперь решили и отца моего до удара довести?! Так?.. Кто вас звал? Кто вас звал, я спрашиваю?!

Мотя, не ожидая такого напора, лишился дара речи.

— Совещания я на дому запретила, так не хватало ещё, чтоб по телефону некоторые личности звонили и сообщали!..

— Сивков, — прошептал Мотя.

— Да, Григорий Анкудинович Сивков, и я благодарна ему за это! А вы — немедленно покиньте территорию частных владений! Вас я лично не звала!

— Я его звал, марш на кухню! — рассердился Путятин. — Ну?.. — угрожающе промычал он, и Анфиса, сверкнув очами, гордо ушла на кухню.

— Не обращай внимания, — подмигнул Семен Иваныч. — Это она к Морковиной тебя ревнует. А если ревнует — значит, любит!

Анфиса, услышав такой разговор, как молния, ворвалась в комнату.

— Вы что же, папаня, говорите?! Я культурный организатор идеологического клуба, а вы меня так политически позорите! Я его ревную?! Да я выносить его присутствие не могу после этого и объявляю вам теперь же, что непременно принимаю предложение Сивкова и завтра же иду с ним в загс! Хватит! Долой тирана-отца! — со слезами на глазах закричала Анфиса и, хлопнув дверью, выскочила из дома.

— Ну вот! — побледнев, усмехнулся Путятин. — Я ему запретил делать предложения, а он делает, стервец, мне во вред! Ну хоть бы ты сделал, что ли? А?..

— Я?.. — удивился Мотя. — Как же, просто так?..

— Ну для начала, чтобы этого капэлемента отвадить! А дальше сам решишь, а то ведь спасу нет! Выручи, Мотя, а? — взмолился Семен Иваныч.

— Я подумаю, — кивнул Левушкин.

— Вот и хорошо!.. Да не беспокойся, я в загсе уже предупредил, их не распишут! — заверил Мотю Семен Иваныч. — Вишь, девка какая, а?.. Эту силищу да в домашнее хозяйство — вмиг растолстеешь, что тебе в отличие от меня не вредно! А?! — Путятин захохотал.

Он хохотал долго, всласть, до слез. Вытер слезы, высморкался и вмиг посерьезнел.

— Ну а относительно твоей критики… В Серовск поедешь, пожалуй что… Ответственное дело, н-да…

Путятин помолчал, пощипав себя за ус и напустив глубокомысленное выражение на лицо, добавил:

— Мы хотели послать туда Сивкова, но, думаю, и ты справишься! Как?

Левушкин чуть не задохнулся от этого: «Но, думаю, и ты…» Что значит «и ты»?! Да только он и может справиться! Он один, и никакой не Сивков.

Мотя уже хотел высказать всякие сердитые слова Путятину, как дверь распахнулась и вошла Анфиса. Она поуспокоилась и, подойдя к столу, решительно произнесла:

— Извини, папаня, я забыла, что ты сердечник у нас, и погорячилась относительно «тирана-отца». Что же касается моих отношений с этой личностью, то пусть он хамит Морковиной, а не мне! Я же предложение Григория Анкудиновича не отклоняю!

Путятин подтолкнул Мотю, и Левушкин, поднявшись, пролепетал:

— Анфиса Семеновна, я тоже…

— Сегодня разговора нет! — отрезала Анфиса. — Завтра — посмотрим!

— Ладно, потом! — махнул рукой Путятин.

Анфиса прошла на кухню, загремела посудой. Семен Иванович помолчал, почесал затылок, потом крикнул:

— Анфисушка!

— Чево?! — грозно высунулась Анфиса.

— Анфисушка! Сходила бы ты да покормила курей, а то у нас тут с Матвей Петровичем весьма неотложный разговор прокисает из-за твоей громотьбы и присутствия, а уж после разговора этого я Матвей Петровича борщом хотел твоим потчевать! А то показалось мне, не тем уважением ты его приветила, — укоризненно заметил Семен Иванович.

— Потом кормить некогда! — отрезала Анфиса. — Вечер нынче в клубе, обязана быть!

— Ну, покормила бы ты его распрекрасным своим борщом сейчас, показав тем самым Матвею Петровичу наше общее к нему расположение, а то я слышу, у него в животе бурчит…

Мотя покраснел, потому что в животе у него действительно предательски забурчало.

— Отчего же не покормить, борща много, всё равно поросяткам вылью, — равнодушно заметила Анфиса и снова загремела на кухне посудой.