Василий Викторов - Приключения 1989

У Моти от всех таких разговоров разболелась голова, однако, скрипя зубами, составил протокол, заставил Печнова расписаться, что Печнов с гордостью сделал, и ушел, ещё больше распалившись в душе на Путятина, заставившего его, лучшего стрелка Осоавиахима, заниматься столь паскудным делом. Да, Мотя работает в угрозыске всего три месяца, но направлен он был на серьезную оперативную работу флагманом социндустрии заводом Ильича, и направлен не просто в милицию, а именно в угрозыск, где требовались его силы и военный талант. А это получается, что Путятин разбазаривает лучшие кадры: и завод в убытке, и угро — без помощи! С таким решительным настроением Мотя вернулся в отдел, и тут въедливый элемент непролетарского происхождения Гриша Сивков его и огорошил сообщением о взятии банка в Уктусе, что ещё раз доказывало Мотину правоту насчет использования его не как козлиного Шерлока Холмса, а как боевого члена социализма. Но это бы полбеды. Второе событие, вконец подорвавшее веру Левушкина в Семена Ивановича (но не означавшее примирение со взглядами непролетария Сивкова), накатило вслед за первым, и тут уже стервец Сивков дал волю своей душевной язве.

Путятин, несмотря на сердечный приступ, собирал оперсостав в четыре ноль-ноль у себя дома. Но именно Левушкина он опять, точно в насмешку, и не пригласил. Хорошо бы забыл или не взял по соображениям высшего стратегического смысла. Нет, он даже сказал Сивкову, что с Левушкина пока хватит и козы, о чём толстяк Сивков сообщил Моте с нескрываемой радостью.

Две недели назад Левушкин за поимку бежавшего из-под стражи кулака Демидова, у кого нашли в яме обрез и большой запас пороха, был отмечен в приказе и награжден именными часами с гравировкой. Областной нарком Балин сказал: «Думаю, и опытным нашим бойцам стоит поучиться бдительности у товарища Левушкина!» Тогда же Мотя изложил Путятину гениальный план захвата банды. Он предложил распространить слух об отправке в Москву золота из одного из банков. Банда, узнав об этом, наверняка попыталась бы напасть на вагон, и можно было бы взять Ковенчука тихо и легко. Путятин выслушал Мотю, почесал затылок и спросил: «А где взять золото?» — «А зачем золото? — удивился Мотя. — Надо распространить слух, и только, а ящики набить камнями». — «Забавно», — промычал Путятин и обещал подумать. Прошло две недели. Семен Иванович, словно нарочно, забыл о предложении Левушкина. И вот новое ограбление, которого уже могло не быть.

Поэтому, как казалось Моте, первое, что должен был сделать Путятин, — это, вспомнив о его толковом плане захвата банды, немедля пригласить к себе и поручить провести операцию с «золотом», а Путятин даже не включил его в список! Левушкин чуть не лопнул от злости: в списке среди первых светились фамилии Кузьмы Вахнюка и Феди Долгих.

Сорокадвухлетний, крайне неопрятный Вахнюк имел в личном хозяйстве тещи корову, телку, лошадь, четыре овцы, одного барана, тридцать штук курей, что явно свидетельствовало о возрастающем кулацком уклоне. Теща жила одна и все дни проводила на рынке. Вставал вопрос: кто же управляется с таким хозяйством? Ответ на вопрос Левушкин знал: жена Вахнюка, которой — а на то имелись веские доказательства — помогал сам Кузьма. Оттого он приходил на работу зачастую небрит и от него попахивало навозом. Напрашивался и другой, более серьезный вопрос: а для чего Вахнюку такое кулацкое хозяйство? Детей у него не было. Вместе с Вахнюками жила ещё младшая сестра жены, Рита (имя явно не местное!), которую Вахнюки использовали как рабсилу в своём хозяйстве. Для чего же Вахнкжам столько скота и птицы? Если для продажи, что подтверждалось поступками тещи Вахнюка, то куда Вахнюк копит деньги? На этот вопрос у Моти Левушкина однозначного ответа не было. Вахнюк ещё в детстве косил правым глазом и имел неприятно красно-сочные, как у женщины, губы, которые при его брюнетности вызывали отталкивающее впечатление. И вот этот Вахнюк вторым стоял в списке Путятина! Третьим шел Федя Долгих, который спал на соседней с Мотей койке и, конечно же, был настоящим бойцом угнетенного в прошлом крестьянского класса. Однако Федя работал в милиции год и ничем особенным отличиться не сумел. Более того, все знали Федю как тугодума и человека малосообразительного, хотя Мотя и любил своего честного и преданного идеям социализма друга. Он бы уж настоял на том, чтобы Федю включили в список, если б Путятин вписал туда Левушкина без Долгих.

Итак, по всем статьям меткий, стремительный и смелый Мотя Левушкин незаслуженно был лишен доверия со стороны начоблугрозыска Путятина. Ибо даже с козой, на которую Семен Иваныч явно с подковыркой дал ему ещё два дня, Мотя управился до обеда. Это ли не доказывало растущую Мотину боеспособность, которая требовала все более активных боевых действий. И когда Сивков, уплетая на дежурстве тюрю из хлеба, лука, подсолнечного масла и картошки, сочиненную им против всех правил боевого распорядка, сообщил про совещание и список, Мотя своей обиды ничем не выдал. Он лишь хмыкнул, погремел цепью бачка, выпив теплой кипяченой воды, и закурил «Звездочку» («Все курильщики всегда и везде отдают предпочтение «Красной звезде»). Сивков же позеленел от досады, увидев, что Мотя никак не отреагировал на выказанное ему со стороны начоблугрозыска недоверие.

«Гриб-боровик» Путятин, как точно окрестил его Сивков, внешне походил на бюрократа из какой-нибудь хозканцелярии. Небольшого роста, с белым вьющимся чубчиком на квадратной стриженой голове, белесыми ресницами и голубыми светящимися глазками, Семен Иванович дома завсегда щеголял в расшитой малороссийской сорочке и шароварах, как добрый запорожский казак, только без усов. Начиненный с рождения казацким порохом и отвагой, Путятин в двадцать первом один захватил и разоружил целую банду и вплоть до прошлого года всегда сам ездил на захват, врываясь первым в бандитское логово и беря верх над любым врагом. Однако после того, как в прошлом году он получил серьезное ранение, Семен Иванович ездить на захват перестал, да и сердце стало прижимать его, и он всё чаще вытаскивал из кармана пузырек с таблетками.

А тут ещё Степан Ковенчук, взяв второй банк, уже открыто насмехался над Путятиным, оставив в пустом сейфе наглую записочку: «С пролетарским приветом Степан Ковенчук». Было отчего негодовать Путятину.

Из Красносеверска, где банда взяла первый банк, Ковенчук исчез в тот же день на грузовичке. Потом почти полгода было тихо, видимо, бандиты отсиживались в укромном месте. Скорее всего, думал тогда Путятин, Ковенчук набрал людей из разных мест. Они обтяпали дельце и разбежались по домам, получив каждый свою долю. Была «крыша» и у Степана, где он пережидал розыск и готовился к очередному бандитскому налету. Красносеверский банк брали пять человек, все они были вооружены. Бандиты подъехали утром ровно через полчаса после того, как привезли деньги; ворвались в банк, затеяв пальбу. Меткими выстрелами уложили охрану, взяли деньги и умчались ровно через пять минут в неизвестном направлении. Бортовые номера грузовичка были фальшивые, и машину с такими знаками нигде не нашли. Не нашлось в архиве угрозыска и фотографического портрета Ковенчука. Мало что было известно о его дружках и родных.