Александр Омильянович - В Беловежской пуще

Вырва закурил и внимательно посмотрел на Рогацевича.

— Здесь мы принимали резолюцию в защиту Тельмана. Здесь писали протесты против режима в концлагере Березы Картузской, против фашизации Польши и сближения с Гитлером. Организовывали массовки и по другим поводам. В руки «дефы» меня выдал провокатор. Это случилось летом тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Началось долгое следствие, потом суд и приговор...

— Сколько дали?

— Четыре года. Сидел в Гродно. В одной из самых страшных тюрем. Меня посадили в восьмую секцию в сорок восьмую камеру. Нас, коммунистов, насчитывалось в ней тридцать восемь человек. В основном молодые ребята, как и я. Дни были похожи один на другой. Подъем, поверка, завтрак, прогулка. Потом мы принялись за учебу. Тюремная администрация хотела сломить коммунистов, заставить отречься от наших идей, приравнять нас к уголовникам. Мы объявляли голодовки, боролись за свои права. Борьба была нелегкой. Время наступило тяжелое, особенно для коммунистов, сидевших в тюрьмах... В тысяча девятьсот тридцать девятом году Красная Армия освободила из тюрьмы меня и моих товарищей. Я поступил на работу в советскую милицию в Крынках. В июне сорок первого вместе с тысячами других людей ушел на восток. Под Смоленском мы оказались в окружении. Попал в плен. Нас гнали, не давая ни пить, ни есть, без отдыха, как скот или даже еще хуже. За поднятую с земли картофелину, корку хлеба, окурок, глоток воды из лужи — убивали...

— Знаю, сам видел, — промолвил Вырва.

— В придорожных канавах валялось множество трупов... Наконец мы добрались до лагеря в Сувалках. Это было огромное поле, обнесенное рядами колючей проволоки и вышками, на которых сидели охранники с пулеметами. И вот на это поле смерти, где не было даже крыши над головой, согнали тысячи людей. Днем немилосердно пекло солнце. Временами шел дождь. Ночью было холодно, одолевали комары. Мы вырыли в земле норы и прятались в них.

Кормили нас раз в несколько дней. Вдоль ограждения из колючей проволоки двигалась автомашина, и из нее вилами кидали нам, как диким зверям, покрытый плесенью хлеб. Тысячи голодных людей с жадностью набрасывались на него. Иногда вместо супа выдавали какую-то мутную баланду. И все. Смерть начала опустошать наши ряды...

Мы с одним товарищем решили бежать, пока у нас еще были силы. Невдалеке виднелся лес. Ограждение из колючей проволоки шло в несколько рядов. Вдоль него расхаживали часовые. Дальше простирались поля. В одну из дождливых ночей мы проползли под первым рядом колючей проволоки. Вдруг послышались шаги часовых. Мы прижались к земле. Увидят — конец! Нас не заметили. Миновали второй ряд заграждений, потом третий — и очутились в поле среди хлебов. Тут нас обнаружили. Загремели выстрелы, но ни одна из пуль не задела нас, поскольку было темно, шел дождь и мы успели уже отдалиться от лагеря. Потом мы потеряли друг друга из виду. Я побежал один. Лес, лес и лес. В какой-то деревне меня накормили и одели... В родные места добирался несколько недель. В Хомонтовцах встретил своих товарищей, тебя. Вот, пожалуй, и все...

Вырва взволнованно смотрел на Рогацевича. Помолчав немного, тот снова обратился к нему.

— В партии, в подполье, я привык знать только то, что мне положено было знать. О тебе я практически ничего не знаю. — И он вопросительно взглянул на Вырву.

Тот широко улыбнулся, дольше обычного свертывал «козью ножку», а потом проговорил:

— То, что я расскажу о себе, не является тайной, но пусть это пока останется между нами. Родом я из Клюковец, за Холынкой. Отец мой работал у помещика в Руде. Еще при царе мы уехали в Сибирь. Потом революция, школа, работа, партия, армия...

— Ты офицер? — спросил Рогацевич.

— Да. Моя сестра — летчица. Наверняка сейчас на фронте. Один из братьев — тоже офицер, а другой — инженер на золотых приисках. В тысяча девятьсот сороковом году я приехал в Белосток. Поступил работать на текстильную фабрику, познакомился со многими честными, порядочными людьми, с которыми, может, еще доведется встретиться. Потом наступил июнь сорок первого. Так же, как и ты, я отходил с отступающими частями на восток. Успел добраться только до Холынки... В Хомонтовцах живет моя семья... Эх, если б удалось сейчас попасть на фронт и бить этих гадов! Ну ничего, мы им еще покажем. Война только началась... А теперь давай копать, а то солнце скоро зайдет...

Спустя некоторое время из кустов появились Михал, Генек и Антон с лопатами. Следом за ними шли Грышевский, Шишко и Гедич.

— Как у нас с оружием? — спросил Вырва Михала.

— Два ручных пулемета, двенадцать автоматов и около двадцати винтовок. Вычищены, смазаны и готовы к бою.

— Об этом еще рано говорить, — вздохнул Вырва.

— Ничего, главное, что оно есть. Пистолеты можно раздать завтра.

— Завтра закончим копать землянку, обошьем стены и потолок досками, замаскируем землей, забросаем сверху валежником. И будет все готово, — сказал Вырва. — Генек, ты искал, что я тебя просил?

— Искал.

— Ну и что?

— Думаю, найдем в поврежденном танке, который стоит возле Бобровников. В него еще никто не лазил.

Вылазку к разбитому танку организовали ночью. Вырва с Генеком открыли люк и забрались внутрь. В машине стоял запах прелой кожи, масла и бензина. Генек начал вынимать рацию, а Вырва пулемет. При тусклом свете фонарика долго возились с винтами, гайками и проводами.

Трофеи занесли в избу Гедича. На другой день вечером здесь собралась вся группа подпольщиков. На столе стояли снятые с танка рация и пулемет, а также доставленная из Мостовлян пишущая машинка. Генек с Антоном взялись проверять рацию, Вырва чистил пишущую машинку, а остальные занялись пулеметом. Работали молча и сосредоточенно. Слышалось только позвякивание металлических частей и инструментов.

— Рация как будто бы в порядке, — проговорил наконец Антон. — По крайней мере, так мне кажется при беглом осмотре. Нужны аккумуляторы, чтобы окончательно проверить.

— А эти что, вышли из строя?

— Никуда не годятся.

— Поищем новые, а пока давайте посмотрим пишущую машинку.

Вырва заложил в машинку лист бумаги. Собравшиеся обступили его. «Смерть за смерть! — четко отстукал он. — Победа будет за нами!»

— Работает как часы, — улыбнулся Вырва, вынул из полевой сумки несколько листов бумаги и копирку и окинул взглядом стоявших возле него людей. — Ну что, напишем листовку?

— Напишем, — дружно ответили ему остальные.

Вырва напечатал сверху:

«Воззвание Антифашистского комитета».

Отступив немного, начал печатать текст: