Анатолий Степанов - Поединок. Выпуск 13

Франк задержал меня.

— Слушай, — сказал он, потирая висок, — Уорд на чем свет ругает Жанена. Не дать бы маху насчет ориентировки.

— Вздор! — ответил я. — Англичане и французы по-разному представляют будущее России, только и всего.

— Ну да, Уорд демократ, а Жанен...

— Не валяй дурака! Какая там к черту демократия! А что касается ориентировки — дело вкуса, — под каким соусом нравится, чтобы тебя слопали.

Франк захохотал. Кокаин разлагает остатки его мозгов.

Скандал, которого все с нетерпением ждали, произошел после горячей закуски. Есаул из отряда Красильникова, опорожнивший нарзанную бутылку голого спирта, воодушевился, оттолкнул стул и провозгласил тост за великого князя Николая Николаевича. Музыканты грянули Преображенский марш. За столом началось неистовое возбуждение, даже Жанен несколько растерялся, стоя с бокалом в руке и с улыбкой оглядывая собрание. Некоторые лица, в том числе Савватий Миронович Холодных и все красильниковские офицеры, так неистово орали «ура», что членам директории — Авксентьеву и Зензинову — оставалось только с большим моральным уроном покинуть банкет. Выскочив в вестибюль, Авксентьев накинулся на атамана Красильникова:

— Позвольте вам заметить, ваши офицеры ведут себя недопустимо!

На это атаман с хохотом ответил главе правительства:

— Так точно, ребята веселые.

Всегда уравновешенный чистенький Зензинов неожиданно накинулся на атамана:

— Прежде всего ваша обязанность охранять власть! Мы власть! Мы требуем!

Авксентьев, теряя равновесие:

— Я требую, как глава правительства, я требую представить мне список всех нарушителей революционной дисциплины!

Атаман отступил на шаг, руки полезли в бока, нос вздернут, рот до ушей, — знал ведь, подлец, что в эту минуту, внезапно наступившую минуту, нужно произнести историческую фразу. И сказал со зловещим подвыванием:

— Прикажете и вас туда включить в первую голову?

Опять пауза. В дверях банкетной толпа. Любопытство до границы истерики.

Авксентьев металлическим голосом:

— Вы будете объявлены вне закона!

Красильников еще наглее:

— А вы вне банкета!

В это время Колчак появляется в дверях и, заложив руки за спину, спокойно наблюдает за падением престижа правительства.

— Господин военный министр, — с бешенством говорит ему Авксентьев, — предлагаю вам вместе с нами покинуть банкет.

Колчак спокойно:

— Это что, приказание?

— Да, это приказание!

Колчак секунду думает, пожимает плечом, поворачивается и уходит назад в банкетную. Красильников с хохотом:

— Лихо!

Авксентьев в спину Колчаку:

— Вы больше не министр!

Он и Зензинов покидают банкет. Оркестр играет вальс «На сопках Маньчжурии».

Когда я возвращался домой, в стороне вокзала догорало огромное зарево. Из-за Иртыша редкие выстрелы. На улице тьма. Извозчик говорит, что горят вагоны с хлебом:

— Народу жрать нечего, а они хлеб жгут.

— А кто они-то? — спрашиваю.

Извозчик отвечает:

— Известно кто: поставщики. Первое — Савватий Мироныч Холодных. У них все заштраховано, а потом разбирай, что в вагонах-то было.

Мне пришлось стучать. Испуганная хозяйка торопливо открыла дверь и шепотом:

— Казак был с бумагой.

Казаки навели такую жуть на обывателей, что уж если приходил казак, да еще с бумагой, — жди несчастье. Причитывая шепотом, хозяйка побежала вперед и вздула свет в моей комнате. На диване в жару спал Закржевский. Пакет, принесенный казаком, был от Михайловского Общества охоты и рыболовства.

С р о ч н о.

Конфиденциально.

Милостивый государь!

Приказом председателя Общества на завтра в 11 ч. утра созывается экстренное заседание правления по вопросам облавы, куда приглашаетесь Вы особой просьбой.

Сейчас же, на том же извозчике, я поскакал на вокзал и оттуда окольными путями пешком пробрался через сугробы на полустанок «Разъезд». В окне железнодорожной будки светился огонек. Постучал в окно. Вышла Прасковья Лутошина — стрелочница — неласковая, настороженная. Послал ее за мужем. Он появился минут через десять. Вошли в жарко натопленную будку, и он, разматывая шарф:

— Значит, записку получил?

— А ты Петра-то зачем подсылал? Для верности, что ли? Все еще не верите?

— Да нет, — сказал Лутошин, снимая шапку, и пригладил жесткой ладонью густые серые кудри. — Верить тебе — верим, Мстислав Юрьевич. Да дело такое, что и проверять не мешает.

— Ну, ладно. — Я рассмеялся. Мы сели. Я подробно рассказал о посещении Михайловского Общества. Передал ему письмо Деникина (то, что Колчак не нашел в конверте с бумагами) и повестку Дудкина. Лутошин долго читал, долго и мрачно молчал.

— Они готовятся, — сказал он, — мы этого давно ждем.

— К чему готовятся?

— Поворот на диктатуру. У нас такие последние сведения, — поддерживать теперь не мелкую буржуазию, — меньшевиков, эсеров, либеральную интеллигенцию... Эти просыпались, а поддерживать промышленный комитет и крупное купечество... Видишь ты, — Япония почти до Байкала охватывает восток, японцы прямо прут к чему надо... А тут все еще дурака валяют... Да, ждать надо большой крови.

— Откуда сведения?

— Будь покоен — из верных рук... Хотя бы из Москвы... (Он приоткрыл рот и ясно, с каким-то даже юмором глянул мне в глаза.) Вот как, друг любезный, — и без того мы в подполье, а теперь на три сажени в землю надо уходить...

У супругов Франк файф-о-клок. Купчиха Курлина, Имен, Аполлон Аполлоныч Бенгальский, кто-то очень важный, с геморроем, уральский заводчик, и на главном месте за чайным столом полковник Уорд и генерал Жанен. Разговор на трех языках. Английские папиросы, ром и пылающие от радостного возбуждения щеки Магдалины.

Жанен рассказывает ей о мировом перевороте: парижанки надели короткую юбку, до колен... Дамы всплескивают руками... Оживленный спор, — это эмансипация женщины? Нет, нет, это всего лишь послевоенный цинизм. Магдалина — в черном бархатном платье, изумрудная брошь, изумрудные серьги. Она обожает изумруды. Уорд посматривает на нее тяжелым взглядом. Для роли мадам Рекамье ей не хватает политического образования. Я прихожу на помощь и сообщаю сенсацию (разумеется, прося не выносить ее за эти стены): члены директории Авксентьев и Зензинов, по настоянию Колчака и Болдырева, подписали приказ министру юстиции Старынкевичу о каких-то будто бы весьма решительных мерах против центрального комитета эсеров, вмешивающегося в деятельность военных властей.