Виктория Финли - Тайная история красок

С точки зрения бабочки

У знаменитых кедров на склонах Ливанского хребта я подобрала двух бельгийских туристов, путешествовавших автостопом.

— Ой, только надо заехать за нашим багажом, — сообщили они, а потом вынесли из отеля гору чемоданов и огромную коробку, похожую на шляпную.

Мы забили машину под завязку. Алан, энтомолог-любитель, искал здесь редкий вид бабочек, а его жена Кристина согласилась поехать с ним, потому что Алан обещал, что в этот раз они будут жить в отелях, а не в палатках.

Охотники за бабочками — особый народ. Алан рассказал мне:

— Мы любим жить на природе, купаться в горных речках, вставать с первыми лучами солнца, чтобы увидеть бабочку, мало чем отличающуюся от других бабочек.

Кристина, заваленная за заднем сиденье чемоданами, проворчала:

— Я с ними путешествовать не люблю: скучно, да и пьют они слишком много.

Пока мы ехали по горному серпантину, Алан рассказывал мне о своих синих бабочках, а я ему — о пурпурном цвете.

— Бабочки отлично видят фиолетовый, — сказал он. — Их зрение устроено иначе, чем у людей, поэтому они не различают красный, зато видят весь спектр от желтого до фиолетового и даже ультрафиолетовый.

— Интересно, откуда это известно? — удивилась я вслух.

Оказалось, что некоторые цветы кажутся человеческому глазу белыми, но если поместить их лепестки в специальный аппарат, распознающий ультрафиолет, то окажется, что они покрыты крошечными прожилками, и бабочки воспринимают это как сигнал. В этот момент мы как раз проезжали мимо поля с белыми цветами, и я подумала, что и на них, возможно, природа поставила метки, невидимые человеческому глазу, и впервые задумалась над тем, как избирательно наше зрение. Не исключено, что эти белые в нашем понимании цветки на самом деле яркие, как павлины, вот только мы не можем оценить их красоту в полном объеме. Да, если бы мы видели больший разброс длин волн, то, возможно, эти простенькие цветы соперничали бы с тигровыми орхидеями, а вот если бы мы различали меньше цветов, то я вряд ли смогла бы увидеть пурпурный из Тира. Разумеется, если я вообще когда-либо его отыщу.

Страсть и власть

Я издали, через всю долину, увидела гигантские колонны Баальбека. Храм возвышался над одноименным городком. Сегодня от него остались только живописные руины, а некогда это был самый большой храм во всей Римской империи, построенный во славу Юпитера. Я попрощалась с Аланом, Кристиной и их многочисленными чемоданами и отправилась на разведку.

По развалинам, словно муравьи, ползали рабочие. Раз в год сюда стекаются тысячи людей, поскольку здесь проводится международный музыкальный фестиваль, в котором неоднократно принимали участие звезды мировой величины. Я попала в Баальбек за несколько дней до начала мероприятия, и сейчас организаторы монтировали сцену и кресла для зрителей. Вся эта суета лишь подчеркивала плачевное состояние древнего здания, поскольку храм Юпитера превратился в огромные развалины. От былого величия остались только пара стен и колоссальные гранитные колонны.

Рядом с большим храмом располагался храм поменьше, так называемый храм Песен, посвященный богу Бахусу (у греков ему соответствовал бог виноделия Дионис), который сохранился практически в первозданном виде. Я даже рассмотрела на колоннах резьбу в виде виноградной лозы, символизирующую плодородие и веселье. Как сказал наш гид, этот храм был своего рода ночным клубом, в котором обустроили даже винные погреба, куда имели доступ только жрецы. По иронии судьбы маленький храм лучше сохранился именно потому, что уступал по важности храму Юпитера. Фундамент его был ниже, поскольку и сам бог виноделия стоял значительно ниже верховного божества Юпитера, и когда жрецы покинули храм, уступив место разрушению, фундамент храма Бахуса быстрее покрылся защитным слоем почвы, причем здание осело довольно сильно. На высоте двенадцати метров над нашими головами я увидела нацарапанные имена немецких посетителей. Гид пояснил: «Это граффити 1882 года, но тогда это был уровень пола».

Интересно, что соперничество между Бахусом и Юпитером, то есть между сексуальностью и властью, ощущается в каждом камне этого места, потому что пурпурный символизирует и то, и другое — цвет императорской власти и цвет облачения высших чинов клира. Полагаю, что если бы Бахус выбирал себе один какой-то цвет, то, скорее всего, остановился бы на лиловом, в который окрашивает губы танин, когда пьешь вино, или же на фиолетовом, как губы алкоголика в стихотворении Китса; хотя, возможно, он предпочел бы более зловещий оттенок, который у Гомера назван «винно-черным».

Решающий момент для фиолетового (символа как власти, так и сексуальности) наступил во время знаменитого обеда, состоявшегося в 49 году до нашей эры. Юлий Цезарь только что выиграл ключевую битву против Помпеи, и Клеопатра организовала пир в честь стареющего героя во дворце, который современники описывали так: «роскошь, свихнувшаяся от хвастовства». Царица Египта не только плавала на кораблях с пурпурными парусами, весь ее дворец был отделан порфиром, название которого говорит само за себя. Позднее эту моду переняли в Византии, и там же появилась поговорка «родиться посреди фиолетового» (аналог английской идиомы «родиться с серебряной ложкой во рту»). В парадном зале Клеопатры красовались диваны, накрытые яркими покрывалами, и большую часть их «окрасили в Тире, причем окунали в чан не единожды». Через сто лет это уже стало в порядке вещей, но во времена Юлия Цезаря подобный декор был в новинку. Впечатленный полководец упал в объятия хозяйки, вызвав неудовольствие своих генералов, которые считали, что Клеопатра «продает себя, чтобы получить Рим», однако Цезарь и не думал раскаиваться, а через некоторое время привез в Рим новую моду — длинную мантию пурпурного цвета, которую дозволялось носить только ему.

Представляю, как завистливо вздыхали честолюбивые сенаторы и полководцы, мечтая о запретном удовольствии носить одежду пурпурного цвета или плавать под парусами такого же оттенка, но, увы, под страхом смертной казни им было запрещено воплотить мечту. Правда, в какой-то момент истории запрет перестал действовать, и, появись я тогда на улицах Баальбека в пурпурных одеждах, меня приняли бы за важную шишку, или, по крайней мере, особу очень богатую. По легенде, император Марк Аврелий как-то раз заявил своей жене, что они не могут позволить себе купить пурпурное платье. Дело в том, что правила менялись на протяжении веков. Во времена правления некоторых императоров, например Нерона, никому не разрешалось облачаться в пурпурный. Потом его вдруг позволили носить только дамам и лицам особо приближенным, к примеру генералам, а иногда даже навязывали: так, во времена Диоклетиана в IV веке носить пурпурный мог кто угодно и это всячески поощрялось, ведь деньги от продажи тканей текли прямиком в государственную казну.