Барри Крамп - Залив

Случалось, что пуля только заденет нос крокодила и он нырнет и зароется головой в ил на дне лагуны. А потом, когда я уже махну на него рукой, выскакивает на поверхность воды. Когда Дарси подоспевает к нему с гарпуном, он ныряет снова, но стоит Дарси отъехать, как крокодил опять всплывает. Это повторяется снова и снова, пока Дарси не воткнет в него гарпун. А как крокодилы кусают веревку! Не хотел бы я, чтобы в воде на меня напал даже пресняк. Надежды на спасение было бы мало. У Дарси есть теория, согласно которой пресняки неопасны для человека только потому, что невелики по размерам.

— Соляник футов десять длиной тоже не опасен для людей и скота… как правило.

Прошло несколько дней, прежде чем крокодилы начали всплывать, но времени мы даром не теряли.

— Давайте поговорим, — начнет бывало Фиф, стараясь использовать вынужденное безделье.

— О чем? — спросит Дарси.

— Расскажите нам о реках, — скажет Фиф.

И Дарси рассказывает нам о реке Ропере, или Лиммен-Байте, или о какой-нибудь другой, в которой водятся крокодилы.

Он проучился два года в университете, пока война не перевернула его жизнь вверх дном. Его забрали в солдаты, когда ему было семнадцать. Не знаю, на чьей стороне он воевал, но, насколько можно понять из его рассказов, ему приходилось где-то патрулировать и кого-то брать в плен. Кажется, он и сам бывал ранен и попадал в плен. Потом он дезертировал, был судим военным трибуналом и прощен, вместо того чтобы получить медаль за какой-то героический поступок.

За десять лет, прожитых у залива, он узнал Австралию с самых разных сторон гораздо лучше, чем знали ее мы. Вот и подумаешь… Во всяком случае у нас было меньше времени, чем тем для разговоров, но всякий раз мы сворачивали на крокодилью охоту. Мы так и не узнали, что же заставило Дарси заняться охотой на крокодилов. В большинстве случаев он работал в одиночку. Время от времени у него бывали напарники, но они, очевидно, не могли выдержать ни одиночества, ни Дарси и отправлялись искать работу поближе к цивилизации и людям. Когда он был на мысе Кейп-Йорк, один из напарников повез в город на продажу крокодильи шкуры. С тех пор Дарси о нем ничего не слышал.

Во время одной из таких бесед Дарси рассказал нам, как аборигены племени майол в Арнхемленде переправляются через реки. Когда аборигенам во время перекочевки приходится перебираться через реку, они останавливаются в полумиле, отдыхают и распределяются по группам. Затем они бросаются в воду и переплывают реку. К тому времени, когда появляются крокодилы, в воде остаются только самые старые и самые слабые.

— Крокодил почти всегда хватает последнюю лошадь, корову или человека, если у него есть выбор.

Это удобный способ избавляться от слабых людей, но не хотел бы я быть старым аборигеном… а, впрочем, если подумать, это не так уж плохо. По крайней мере тебя не выгоняют из семьи в награду за старость, не оставляют умирать среди чужих, как это делаем мы. Абориген знает, что его ждет и почему… Личные взаимоотношения тут ни при чем.

Дарси рассказал нам и о крокодиле восемнадцати футов длиной, который дефилировал по реке перед лагерем чернокожих, держа в пасти кричащую девочку. Время от времени он окунал ее, потом опять поднимал, и снова девочка вырывалась и истошно кричала. Когда крокодилу это надоело, он сомкнул челюсти и ушел под воду. На поверхности еще оставалась девочка, медленно погружавшаяся в пятно собственной крови, и это было последнее, что видели люди.

После этого рассказа я долго молчал и потом спросил Дарси:

— Почему вы не выстрелили в крокодила?

— Я не мог стрелять… боялся попасть в девочку, — ответил он. — И к тому же от этого зрелища у меня все поплыло перед глазами.

Это случилось лет за шесть до того, как Дарси стал пленником сезона дождей и был принят в племя аборигенов на одной из рек Арнхемленда.

Во время наших бесед Прушковиц всегда присоединялся к нам и вежливо слушал, глядя в рот тому, кто говорил. Однако он никогда не мешал, потому что был собакой, а собак, которые перебивают хозяина, когда он говорит, отсылают сидеть под грузовиком, как отсылают спать маленького мальчика.

Мы с Фиф только сейчас стали понимать, что за чудесный пес этот Прушковиц. Сначала мы его почти не замечали, потому что он был очень благовоспитан. А Дарси никогда не хвастался им, как не хвастался ничем другим.

Ни одна змея не могла подползти к лагерю, чтобы Пруш-ковиц не предупредил нас об этом. Мне кажется, что он был специально натаскан на змей. Фиф находилась у него под особой охраной. Когда она уходила из лагеря или шла купаться, Прушковиц с важным видом бежал впереди и все время был настороже: а вдруг ей грозит какая-нибудь опасность? Дарси был не против того, что его пес проводит так много времени с Фиф. Он поощрял это.

Никогда не забуду, как он говорил:

— Самое большое удовольствие для моего пса — присматривать за людьми, и, чем большая ответственность, тем больше удовольствие. Он смотрит за вашей женой лучше, чем мы с вами, потому что он только об этом и думает. Для Прушковица мир, полный опасностей, — самый прекрасный мир. И если собаке некого охранять, она чувствует себя только наполовину собакой.

Как-то вечером я взял с собой Прушковица поохотиться на диких свиней. Мы убили громадную старую свинью, и я подвесил ее на дерево, чтобы забрать мясо на следующий день. Потом я стал плутать по равнине, не находя дороги назад к лагуне. Мы с Прушковицем немного поспорили о том, в какой стороне находится лагуна, и я настоял на своем. Среди высокой травы мы нашли следы колес лендровера и грузовика и шли по ним мили две при свете луны, пока я не понял по отпечаткам шин на глине, что мы идем не в том направлении. Стоило мне повернуть в нужном направлении, как Прушковиц, который до того плелся следом, тотчас возглавил шествие.

Добравшись до лагеря, я рассказал Дарси и Фиф, что мы убили свинью и что на это ушло много времени. Не стоило говорить им, что мы заблудились, особенно Фиф. Не хотелось подрывать ее горячей веры в мои способности.

На следующий день мы поехали за подвешенной на дерево свиньей, и нам стоило великих трудов отыскать ее. Ландшафт там всюду однообразный. Мы засолили около сорока фунтов свинины, но так и не прикоснулись к ней. Ее стащило из кузова «блица» какое-то жулье, случайно оказавшееся в Ялогинде одновременно с нами неделю спустя.

В другой раз, когда я решил пройтись при лунном свете, вдруг послышался лай Прушковица, обычно означавший: «А ну-ка подойди и взгляни, что тут такое».

У меня с собой не было ни ружья, ни даже ножа, а от лагеря я уже удалился на значительное расстояние. Я побежал на лай, подняв по дороге здоровенную палку. Может быть, это всего лишь игуана, сидящая на дереве.