Хел Херцог - Радость, гадость и обед

Линда смотрит в пол.

После долгой паузы она говорит:

«Не знаю. Я не могу дать однозначного ответа».

«Почет?» — спрашиваю я.

«Ну, — отвечает она, — я не считаю, что жизнь человека ценнее жизни животного. Но… мыши?»

Терзания Линды по поводу выбора между спасением мышей и созданием вакцины, которая могла бы спасти миллионы маленьких африканцев, понять нетрудно. Ее вера в равенство всех живых существ столкнулась с ее же горячим желанием спасти людей, живущих за чертой бедности. А по-моему, все куда проще. Я бы преспокойно отдал миллион мышей ради возможности навсегда избавить мир от лихорадки. Ни на секунду бы не задумался.

Но миллион мышей за лекарство от облысения? Или за средство от эректильной дисфункции? Н-ну… это, пожалуй, нет.

9

Кошка в доме, корова в тарелке

Мы не ханжи, ханжи не мы?

Я говорю, что паук имеет такое же право на жизнь, что и цапля, и человек? Да. И не вижу никаких логических причин считать иначе.

Уберите с лица эту самодовольную ухмылку. Один из главных уроков всех времен и культур заключается в том, что все мы ханжи и, порицая чужое ханжество, подпитываем тем самым свое собственное.

Если вам доведется побывать в Сиэтле, обязательно зайдите на рынок Пайк-плейс. Десять миллионов посетителей круглый год толпятся у цветочных киосков, булочных, магазинов свежих продуктов, закупают изысканные сыры, конфеты, грибы, фрукты и салями. А самая лучшая часть этого рынка — рыбный отдел, где мужчины в резиновых сапогах и серых куртках с капюшонами швыряют огромных лососей килограммов по восемь через пять метров продавцу, тоже одетому в куртку. Зрители это зрелище обожают — смеются, фотографируют. Я сам все видел, и тоже смеялся, и фотографию сделал.

В июне 2009 года Американская ассоциация ветеринаров решила, что зрелище летающей туда-сюда рыбы будет очень полезно для налаживания связей между 10 тысячами ветеринаров и представителей среднего медперсонала, собравшихся на ежегодную встречу ассоциации в Сиэтле. Ассоциация РЕТА была не слишком этим довольна. В статье, вышедшей в газете Los Angeles Times, процитировали главу РЕТА Эшли Берна, сказавшего: «Надо быть сумасшедшим, чтобы убивать животное, а потом швыряться его трупом в качестве развлечения. К тому же это тревожный сигнал для общественности: нашим ветеринарам нравится бросаться трупами». СМИ преподнесли это как шутку, и моей первой мыслью было — делать тебе, Эшли, нечего. Но потом РЕТА выпустила заявление, в котором говорилось, что у толпы сильно поубавилось бы веселья, если бы ребята в серых куртках швыряли друг другу трупики котят. Тут-то я понял, что представители ассоциации РЕТА правы. Почему людей так веселит зрелище игр с мертвой рыбой, а с дохлыми кошками — нет, увольте?

Наше мнение об обращении с животными зачастую отличается непоследовательностью

Эта этическая сумятица беспокоит Элизабет Андерсон, автора книги «Мощная связь между людьми и их питомцами». Так, например, Элизабет не понимает людей, которые держат животных и при этом носят шубы. Андерсон пишет: «Не знаю, смогу ли я когда-либо понять, как человек, способный любить и целовать щенка или котенка, может безразлично относиться к тому, что норок убивают электрошоком через анальное отверстие, а детенышам тюленя разбивают голову дубинкой». Однако удивляться тут нечему — человек, тающий при виде котенка, вполне может любить шелковистый мех норки. Подобные очевидные нестыковки случаются даже у тех людей, которые серьезно относятся к правам животных. Социальный психолог Скотт Плу обнаружил, что 70 % активных защитников прав животных, считавших, что одной из первоочередных задач движения является борьба с использованием шкур и меха животных для одежды, признали, что сами носят кожаную одежду.

Психологам давно известно, что слова у нас частенько расходятся с поступками. Существует широко известная теория установок, именуемая «модель А-В-С». Согласно ей, у каждой установки есть три составляющих: аффект (Affect, наше эмоциональное отношение к предмету), поведение (Behaviour, выражение позиции через действия) и знание (Cognition, то, что нам известно о предмете). Порой эти составляющие совпадают. В качестве удачного примера можно привести Роба Басса. Робу пятьдесят два года, он занимается философией, и жизнь его текла совершенно спокойно вплоть до 2001 года, когда он прочел перевернувшую его мировоззрение статью специалиста по этике Милана Энгеля. Энгель приводил логические доводы против поедания мяса животных, и Робу они, как это ни было удивительно, показались крайне убедительными. Он решил, что, вероятно, в логике Энгеля имеется какая-то ошибка, и потратил три недели в попытках опровергнуть сделанные им утверждения. Спустя месяц Роб сдался. Убедившись в правоте Энгеля (когнитивная составляющая), он понял, что должен прекратить есть мясо (поведенческая составляющая). Несколько недель спустя он зашел в кафетерий при колледже и учуял запах жарящихся на гриле котлет, вызвавший у него мгновенную инстинктивную реакцию: «Фу, какая гадость!» (аффективная составляющая). Статья Энгеля запустила изменения в поведении, мышлении и эмоциях, причем каждая составляющая служила подкреплением для остальных. Сегодня Роб и его жена, Гейл Дин (пережившая аналогичное преображение), придерживаются строгого веганства. Они резко не одобряют любую эксплуатацию животных, а Боб в рамках курса этики рассказывает студентам о правах животных.

Однако Боб и Гейл являются исключениями из правила. Большинство людей преспокойно закрывают глаза на противоречия, кроющиеся в их собственном отношении к животным. Газета Los Angeles Times однажды провела исследование, в ходе которого случайно выбранных взрослых американцев спрашивали, согласны ли они с утверждением: «Во всем, что важно, животные — это те же самые люди». Согласно данным газеты, с утверждением согласились 47 % опрошенных. Я усомнился в результате и решил опросить своих студентов. Я предложил сотне из них опросник, в котором содержался вопрос из газеты, а заодно дюжина других вопросов, связанных с обращением с животными. Скептицизм мой пропал втуне — ровно 47 % студентов согласились с тем, что в имеющих значение вопросах животные равны людям. Однако это их убеждение о равенстве человека и животных удивительным образом не сказывалось на их собственном отношении к использованию животных. Половина утверждавших, что «животные — те же люди», одобряла биомедицинские опыты на животных, 40 % считали допустимым заменять больные человеческие органы другими, взятыми у животных, а 90 % регулярно ели тех существ, которые, по их мнению, были практически равны людям «во всем, что важно».