Приключения среди птиц - Уильям Генри Хадсон

слышал его пение, удивлялись и восклицали, что никогда не слышали, чтобы кардиналы так пели. Что касается меня, то, прослушав с тех пор не одну сотню поющих кардиналов, диких ли, в клетках ли, ни у одного из них я не встретил песенки столь продолжительной и страстной.

Так он метался и пел, пока над ним не сомкнулся зеленый шатер разросшихся виноградных листьев, заслонив жаркое солнце и тот яркий внешний мир, который теперь открывался лишь когда ветер отводил легкий полог качающихся лоз, впуская оживляющую пригоршню солнечных зайчиков. Скажи мне тогда кто-нибудь, пускай даже мудрец из мудрецов, что на земле существует птица счастливее моего кардинала, как минимум любая из тех, которым вольно летать куда им вздумается, я бы всё равно не поверил; тем сильнее было мое потрясение, когда я обнаружил, что клетка пуста и кардинал удрал! Как я уже говорил, клетка была большой и просветы между прутьями широкими для какой-нибудь коноплянки или чижа, но для весьма крупного кардинала тюрьма была «в самый раз». К несчастью, один из прутьев расшатался (или его кое-кто расшатал), и после некоторых усилий клювом кардиналу удалось отогнуть его достаточно для того, чтобы прошмыгнуть на волю. Я выскочил на плантацию, и вскоре был оповещен о местонахождении кардинала его громкой позывкой; и, хотя летать он не умел (где ему было научиться?), а только порхал и перепрыгивал с ветки на ветку, в руки он упорно не давался. Мне посоветовали подождать, пока он проголодается и сам придет в клетку. Так я и сделал: вынес клетку, поставил ее под деревьями и отошел на несколько шагов, придерживая открытую дверцу за нитку, – отпустишь нитку, и клетка захлопнется. Завидя свою клетку, кардинал пришел в сильное возбуждение, а вскоре, видимо совсем изголодавшись, он спорхнул на землю и, к моей радости, в два прыжка оказался у дверцы. Но дальше не последовал, и мне стало казаться, что он старается прозреть подвох – если так можно выразиться о состоянии, когда тебя разрывает двумя противодействующими силами одинаковой необоримости. «Там сытая тюрьма, здесь голодная свобода – что выбрать?» Застыв на пороге клетки, он смотрел на зерно, затем отвернулся, взглянул на меня и на деревья, повел вверх-вниз своим блестящим хохолком, взъерошил крылья и хвост, донельзя взбудораженный, мучимый трудным выбором. Наконец, взглянув на искусительное зерно в последний раз, он взлетел, точнее, вспорхнул на ближайшую ветку, затем на другую и так далее, пока не допрыгал до самой верхушки дерева, будто стремясь убежать от искусительной клетки как можно дальше.

Моему разочарованию не было предела, но теперь-то его уж точно надо было как-то ловить: день клонился к ночи, а хитроумием, помогающим диким птицам уберечься от крыс, сов, черных и желтых опоссумов и прочих мелких хищников, уже готовящихся выйти на сцену, мой кардинал был явно обделен. Я погнал его с дерева на дерево и загнал на край плантации, где ему пришлось слететь и, вспархивая, улепетывать по открытому пространству, пока путь его не был прегражден то ли рвом, то ли канавой двенадцати футов глубиной и шириной в полканала в Риджентс-парке. Ну всё, думал я, сейчас ты свалишься в воду, и я тебя оттуда, мокрого, достану! Однако не тут-то было: с секунду передохнув, кардинал взлетел и благополучно приземлился на другом берегу. «Ну, держись!» – воскликнул я и, перемахнув через ров, снова стремглав помчался за ним. За канавой начиналось совершенно плоское, без единого деревца, пространство, поросшее одной травой да гигантским чертополохом, но теперь крылья моего кардинала с каждым взмахом крепли, и, пробежав за ним около мили, я уперся в рощицу чертополоха, в которой он исчез. Рощица укрывала садок (то есть деревню) вискашей – крупных коммунальных грызунов. Как правило, вискаши строят двенадцать-двадцать нор, размещая их устья поблизости друг от друга. В одну из таких дыр и проскользнул мой кардинал. Напрасно я ждал его – домой мне пришлось вернуться ни с чем.

В ту ночь я не смог сомкнуть глаз и уже за час до рассвета был на ногах. Одевшись, я захватил клетку и побежал на поиски моего кардинала, впрочем, без особой надежды: я знал, что в тех местах орудуют лисы – своими глазами видел выводок лисят; и что еще хуже – водятся кровожадные черные ласки местной породы. Но не успел я добежать до норы, где вчера исчез кардинал, как был встречен знакомым громким окликом. И вот он уже прыгал ко мне из-за кустов: с мокрыми, вывалянными в грязи перьями, по пояс обутый в жидкую глину – сложно представить зрелище более жалкое! Теперь-то он был рад меня видеть! Не успел я поставить клетку на землю, как он метнулся к ней, без тени колебаний заскочил внутрь и набросился на зерно.

Всё закончилось как нельзя лучше. Урок, полученный птицей, был из тех, которые не забываются, – теперь ей не то что за прутик потянуть не захочется, но даже и помечтать о какой-то свободе. Так думал я. Я заблуждался. С того дня кардинала как подменили. Теперь, приходя в возбуждение или волнение, он порхал по клетке, громко чирикал, но уже никогда больше не пел: то чувство радости, которое рождало в нем чудесные песни, выветрилось напрочь. Но всякий раз, проскакав по клетке круг или два, он неизменно бросался к тому достославному расшатанному пруту, заделанному слабому звену, – и тянул, и тряс, и тряс. Каково же было мое удивление, когда однажды прут снова оказался отогнутым, а кардинал – в бегах.

Взяв клетку, я снова отправился на поиски. Обнаружить кардинала не составило труда, но на этот раз искусить его не удалось. Окрепшего крылом, ловить его уже было бессмысленно, поэтому я решил дать ему день, чтобы он оголодал, и можно было попробовать заманить в клетку снова… и снова, и снова, и так много дней; и хотя он неизменно появлялся и приветствовал меня своим громким криком, спускаться он отказывался, и после нескольких радостных воплей и взмахов крыльями, так же неизменно исчезал.

Постепенно я смирился с потерей: пускай он вырвался из клетки и уже не принадлежал мне, он всё же жил рядом, на плантации и регулярно попадался на глаза. Нередко – как правило, это случалось в те дни, когда мои мысли не роились вокруг моей утраты (вернее, полуутраты), – блуждая по полям, я набредал на моего кардинала, пасущегося со стайкой пурпурных желтушечников или желтогрудых трупиалов или еще кого-нибудь; и когда при моем приближении птицы взлетали и уносились прочь, он единственный, немного пролетев, выпадал из стаи на ветку