Хел Херцог - Радость, гадость и обед

Лишние мыши

Женщина по имени Сюзен, работавшая в лаборатории, где выращивались мыши, недавно убедила меня в том, что в мою типологию лабораторных мышей следует добавить еще одну категорию. Кроме хороших мышей, плохих мышей и мышей-любимцев есть еще и «лишние мыши» — те, которых не используют для экспериментов. Таких мышей множество. Некоторых отдадут на съедение змеям и совам в зоопарке, а большую часть просто умертвят. Сюзен сказала, что в лаборатории, где она работала, почти каждый день умерщвляли выводки лишних мышат. Один из старших лаборантов горстями клал мышат в чистый пластиковый пакет, засовывал туда же шланг от цистерны с углекислым газом и открывал вентиль. Сколько мышей погибало в среднем каждый день? Сюзен сказала, что всякий раз по-разному, но обычно около пятидесяти.

Я обратился за подтверждением к Джону, ветеринару, с которым познакомился на конференции по содержанию лабораторных животных. Джон руководит лабораторией по выращиванию животных в крупном исследовательском университете, где многие ученые используют мышей, чтобы выяснить, как работают гены.

«Послушай, Джон, я только что узнал, что в некоторых лабораториях, где выращивают мышей, их убивают, даже не использовав в исследованиях. Это правда?»

«Да, конечно».

«А вы у себя тоже убиваете лишних мышей?»

«Ну да, обычно углекислым газом».

«И скольких же вы травите?»

«У нас каждый месяц появляется четыре тысячи новых пометов. В среднем помете пять мышат, так что в год выходит около четверти миллиона мышей. Мы умерщвляем примерно половину. По моим прикидкам, это что-то около десяти тысяч мышей в месяц».

«Черт возьми!»

Лишних мышей оказывается так много по ряду причин. По словам Джо Белицки, бывшего главного ветеринара NASA, большинство самцов умерщвляют потому, что они склонны к дракам. Кроме того, для продолжения генетической линии вполне достаточно пары самцов. По его оценке, около 70 % мышей-самцов не используются в экспериментах. Однако еще более важной причиной появления такого числа ненужных мышей можно считать резкий рост числа исследований генетически модифицированных (ГМ) животных, начавшийся в 1990-х годах. 90 % животных, используемых в ГМ-исследованиях, составляют мыши. Благодаря этим экспериментам была получена ценнейшая научная информация. (Недавно одной линии ГМ-мышей ввели ген, который влияет на ту часть человеческого мозга, которая отвечает за язык. Заговорить мыши не заговорили, но пищать стали на более низких тонах, а структура их мозга под воздействием гена изменилась.) Однако с мышиной точки зрения ГМ-исследования бывают крайне неэффективны. Не так-то просто встроить кусочек ДНК в хромосомы другого вида, да так, чтобы он удачно включился в геном. Эффективность попыток создания линии трансгенетических мышей варьируется от 1 до 30 %. Иными словами, порой для исследований годится только одно животное из ста. Остальные девяносто девять погибнут, когда им исполнится три недели. Что поделаешь — это генетический мусор, побочный эффект эксперимента.

По подсчетам Эндрю Роуэна, исполнительного вице-президента Ассоциации гуманизма США и эксперта по вопросам использования животных для исследований, производители генетически модифицированных мышей ежегодно умерщвляют больше животных, чем будет использовано в экспериментах. Правда, точное число нам неизвестно, потому что, согласно решению конгресса, лабораторные мыши в США животными не считаются.

Можно ли причислить мышей к животным?

В 1876 году британский парламент выпустил первый в мире закон, регулировавший использование животных в исследованиях. США подтянулись девяносто лет спустя. Конгрессменов сподвигли на действие две статьи о собаках. Первая из них вышла в 1965 году в журнале Sports Illustrated и посвящалась Пеппер — собаке-далматину, исчезнувшей однажды прямо со двора и, по всей вероятности, похищенной человеком, поставлявшим животных в лаборатории. Безутешные хозяева в конце концов отыскали Пеппер, но к тому моменту ее уже усыпили после эксперимента, поставленного над ней в госпитале Нью-Йорка. Год спустя в журнале Life Magazine появилась статья, озаглавленная «Собачий концлагерь». Эта история также была посвящена обращению с домашними любимцами, которые тем или иным путем попадали в исследовательские лаборатории. Члены палаты представителей и сената были буквально погребены под письмами избирателей, боявшихся аналогичной судьбы для своих кошек и собак. За несколько месяцев число доставленных в конгресс писем об опытах над животными превысило совокупное количество писем, полученных в связи с двумя важнейшими морально-этическими проблемами того времени — войной во Вьетнаме и гражданскими правами. Палата представителей и сенат отреагировали быстро, и в 1966 году был введен Закон о защите животных. (Проблемой этичного обращения с людьми, выступающими в роли объектов исследований, правительство озаботилось только в 1974 году.)

Бюрократические закавыки Закона о защите животных служат прекрасным примером того, насколько запутанное мнение имеет человек о других биологических видах. Самым, вероятно, странным аспектом этого закона является ответ на простой вопрос: что такое «животное»? Определение этого понятия в тексте закона поначалу звучит вполне разумно: «Животным является любая живая или мертвая собака, кот, низший примат, морская свинка, хомяк, кролик или иное теплокровное животное, используемое или предназначенное для использования в целях исследования, обучения, тестирования, демонстрации в качестве экспоната или содержащееся в качестве домашнего питомца». Бомба спрятана в следующем предложении. «Понятие животного не включает в себя птиц, крыс рода Rattus и мышей рода Mus, выращиваемых для использования в исследовательских целях…»

Так что, по мнению конгресса, мыши — не животные. А вместе с ними — и крысы с птицами. А это означает, что от до до 95 % животных, используемых в США для проведения исследований, не подпадает под главный федеральный закон о защите животных. (Мыши и другие позвоночные, используемые для исследований в учреждениях, получающих гранты от национальных здравоохранительных организаций, защищены отдельным сводом правил.) Федеральный судья Чарльз Ритчи заявил, что исключение мышей, крыс и птиц из Закона о защите животных является решением произвольным и необоснованным. И он прав. Потому что из юридического определения слова «животное» следует, что исследователь, всего лишь снимающий на видеокамеру копулятивное поведение белоногого хомячка (той же мыши, но относящейся к роду Peromyscus), должен пройти все круги федерального законодательства, в то время как его приятель в соседней комнате может сколько угодно бить током лабораторных мышей (род Mus) с различными повреждениями мозга, и закон его ни в коей мере не касается.