Ялмар Тесен - Узы моря. Опасное соседство. Возвращение

— Знаешь, Клиф, охраняют их или нет, — он медленно покачал головой, — но если он явится ко мне на ферму и у меня будет под рукой ружье…

Он не договорил: к ним подошел высокий худой человек и поздоровался с Тернером. На его костлявом носу сидели очки в стальной оправе; чуть тронутые сединой волосы торчали во все стороны, явно не желая поддаваться парикмахеру. Тернер представил его как доктора Уильямса из Кейптауна.

Обменявшись рукопожатием с Кампмюллером, доктор улыбнулся и сказал:

— Ваш черный леопард пользуется весьма скандальной известностью. По крайней мере, если верить прессе. — Он говорил нарочито медленно, четко выговаривая каждое слово. — Как-то непривычно: уж больно удачно он всем на глаза попадается. — Уильямс посмотрел на Баркера, снова погрузившегося в молчаливое самосозерцание. Поправив очки на носу, доктор поверх них уставился на раненую руку лесника. — Что у вас с рукой? А, значит, это на вас он напал? Значит, вы его видели достаточно близко?

Баркер так долго не отвечал, что Тернер решил ему помочь.

— Дик, — вмешался он, — доктор Уильямс — зоолог, а черные леопарды на юге Африки встречаются очень редко. — Он понимал, что Уильямс жаждет получить дополнительные подтверждения фактов со стороны очевидца — так сказать, научная перепроверка. Это вовсе не означало, что он не поверил самому Тернеру. К тому же тот наверняка уже поговорил со всеми спутниками Баркера.

Баркер застенчиво улыбнулся:

— Да, точно, я его совсем близко видел, доктор. Он мне чуть на плечи не прыгнул.

— Должно быть, вы очень испугались! — посочувствовал ему Уильямс. Снова повисло молчание. Потом ученый мягко спросил: — А что вас особенно поразило в этом леопарде?

— Знаете, сэр… глаза и зубы, наверное. Пасть-то у него была открыта, — неуклюже закончил Баркер.

Тернер вдруг развеселился, однако постарался подавить веселье, ибо тут же почувствовал и тонкий укол тревоги. Эвери тоже тогда был так потрясен, что, собственно, и внимания особого не обратил на окрас зверя, да и вообще все произошло слишком быстро. Цветные рабочие лесничества рассказывали странно разноречивые истории — они были уверены, что такого зверя в лесу быть не может, и боялись, что их сочтут обманщиками. Они тоже явно не поверили собственным глазам.

— И еще хвост, — сказал вдруг Баркер.

— Хвост? — Уильямс чуть наклонил голову набок.

— Да, доктор, хвост! Знаете, он был ужасно длинный и хлестнул меня прямо по щеке, когда эта тварь прыгнула, — может, это было даже хуже всего. А как он меня когтями задел, я и не почувствовал сразу. А хвост у него — как змея!

Здоровенная такая черная змея!

— Так вы говорите, хвост был черный? — переспросил Уильямс.

— Черный, доктор, черный! — горячо подтвердил Баркер, исступленно кивая — Он и весь был черный как смоль и блестящий.

Уильямс поскреб подбородок.

— Очень необычно, Клиф, — пробормотал он.

— Я знаю, сэр.

— Очень необычно для таких широт! В тропиках — да! В тропических лесах, в горах… Но здесь, в этой климатической зоне?.. Очень, очень необычно!

— Что ж, сэр, горы и леса ведь и здесь имеются. К тому же тут единственный действительно крупный лесной массив.

И горы недалеко.

Уильямс некоторое время молчал, глядя куда-то мимо Тернера в темноту аллеи.

— Господи, как бы мне хотелось его увидеть! Какое, должно быть, прекрасное животное! Вы, конечно, постараетесь сфотографировать его?

Тернер кивнул:

— Я уже переставил оборудование, но придется подождать.

— Я понимаю. Но все-таки… хотя бы намек на пятна должен был остаться! — никак не мог успокоиться Уильямс. — Я просто не могу принять тот факт, что у здешнего леопарда оказалась угольно-черная шкура.

— Мои наблюдения были весьма мимолетны, сэр, так что поклясться я тоже не могу, однако уверен: мы сумеем это выяснить.

— Уверен, что сумеете! — с готовностью подхватил Уильямс и посмотрел вокруг с таким видом, словно после длительного отсутствия не совсем понимал, где находится. — Уверен! Завтра мы еще поговорим об этом. Я просто мечтаю вместе с вами пройти по следу этого зверя! Знаете, давайте выпьем еще немного вина, оно здесь просто замечательное!

Клиф Тернер переходил от одной группы гостей к другой, будто что-то искал и не находил. Ничто не могло задержать его внимания надолго. Настроение у него постепенно портилось, вино только усугубляло этот процесс. К тому же он чувствовал, что смертельно устал. Мероприятие явно имело успех, хотя разговоры с гостями и были утомительны, так как общество оказалось весьма пестрым как по национальному признаку, так и по интересам. Теперь, когда ушли некоторые важные официальные лица, голоса оставшихся зазвучали громче.

Среди языков явно преобладал африкаанс. Разговоры велись преимущественно на бытовые темы. До Тернера долетали отдельные реплики:

— Тридцатилетний стаж для этой машины — сущая чепуха…

— Да ты все местные виды вытеснишь, ты это понимаешь?

Южноафриканские красноплавниковые усачи — это же не рыба, а мусор! Да тебе, скорее всего, просто не разрешат…

— Ja, nee man, alles is klop disselboom[3].

Тернер улыбнулся. Это его, пожалуй, даже развеселило.

— Эй, Клиф, послушай-ка. Вот тут Ян Бота утверждает, что систематическое обследование содержимого желудков шакалов ни разу не свидетельствовало о наличии в них шерсти рысят…

— …а я и говорю ему: жри до отвала!..

— Nou raak die politiek wragtig nie lekker nie[4].

Перевести было нетрудно; эти слова снова напомнили Тернеру, насколько разговоры о политике опасны на подобных сборищах и при подобной атмосфере, когда политика удивительно близко, у самой поверхности любых чувств и отношений, когда каждый постоянно вынужден совершать самые разнообразные уступки, кривляться, проявлять какую-то сверхвежливость, чуть ли не раболепствовать порой. Ну в точности католики и протестанты на совместном чаепитии!

Когда он наконец снова увидел Джин, то некоторое время смотрел на нее с удивлением, словно знал ее в лицо и понаслышке, но все же никогда не был с нею знаком лично.

Свет лампы мягко освещал ее лицо с высокими скулами, под которыми сейчас затаились тени; черные как смоль волосы, казалось, вообще света не отражали и не вспыхивали огоньками, как в солнечных лучах. Он закурил, стоя в тени; рука его дрожала, когда он поднес к сигарете спичку. Вдруг она подняла голову и посмотрела прямо на него, и во взгляде ее — он мог бы в этом поклясться — промелькнул гнев. Потом она приветливо махнула ему рукой, он ответил тем же, медленно повернулся и ушел.