Джон Мак-Киннон - По следам рыжей обезьяны

Я так долго жил в тропическом лесу, что привык к невероятному изобилию животных. Я успел позабыть обидное убожество лесной жизни в Англии, когда приходилось высиживать ночи напролет, кормя комаров, в тщетной надежде подсмотреть, как осторожный барсук вылезает из своей норы. Потрясенная Кэти была в полном восторге от всех существ, которые нам встречались: тут были и кувыркающиеся макаки, и хрюкающие кабаны, и робкие оленьки, и копошащаяся масса многоножек. За каждым поворотом новый актер устраивал нам волшебное представление. Даже местные сиаманги пожаловали всем семейством на холм над самым лагерем и продемонстрировали все свои прыжки и ужимки, распевая во весь голос, чтобы произвести впечатление на новую гостью. Но мои орангутаны по-прежнему избегали встречи, и прошло несколько дней, прежде чем мы услышали рев Ко на далеких холмах.

Кэти особенно интересовалась всеми видами тропических белок — темой ее исследований в Оксфорде была проказливая серая белка. В районе Рануна белки водились в громадном разнообразии, всех цветов и размеров. Миниатюрные белки-крошки шныряли вокруг, жеманно грызя кору, и движения у них были такие быстрые и суетливые, словно смотришь кинофильм, пущенный с большой скоростью. Выше, на самых вершинах, каждому из их более крупных родичей была отведена строго определенная роль и территория. Там были неприметные бурые батчинги с узкими полосками по бокам — большая группа родственных видов, различимых только по размерам при более тщательном определении. Тихо скользящая среди ветвей темная конехвостая белка вволю наедалась превкусными желудями, фигами, крылатыми плодами двукрылоплодника и знаменитым дурианом. Эти белки сплошь да рядом встречались на кокосовых плантациях, где они объедались орехами, чем и снискали ненависть крестьян.

Ратуфа, гигантская белка, тоже питается плодами, и если вы посидите достаточно долго под плодоносящим фиговым деревом, то обязательно увидите, как эти белки приходят за своей долей еды. Представление, которое устраивала встревоженная гигантская белка, — совершенно неописуемое зрелище: она так неистово виляет хвостом, что по нему одновременно бегут две волны, догоняя одна другую. Я видел одновременно четырех белок-ратуфа, которые носились вокруг ствола, играя в пятнашки; у меня даже голова закружилась. Ратуфа — животное беспокойное: она с треском носится среди крон, оставляя на своем пути очень характерные большие лиственные гнезда. Хотя белка Прево на Суматре встречается очень редко, мы заметили одну из них, прохлаждавшуюся возле пещер с минеральными солями. Это была настоящая красавица с черной спинкой, белым брюшком и в рыжем жилетике. Но нашими любимицами стали белки-летяги, которые появлялись, когда их менее талантливые родичи уже подумывали, не пора ли ложиться спать. Белки были повсюду: на деревьях, в воздухе, на земле.

После долгих дневных прогулок мы возвращались истомленные жарой и липкие от пота, хватали свои умывальные принадлежности и бежали вниз, к водопаду. Это было райское местечко, скрытое за густой бамбуковой порослью, и только изредка сюда мог забрести и нарушить наше уединение одинокий рыбак со своей сетью. Когда мы пробегали по ковру из трав с розовыми цветами, они, трепеща, складывали свои листочки. Это были травы-недотроги; берег обрамляли высокие кусты, относившиеся к тому же семейству: заденешь ветку плечом — и весь куст трепещет и поникает.

Мы бросались в ледяные струи и переплывали на песчаную отмель. Это было самое лучшее время дня. Холодная мутноватая вода смывала пыль и пот дальних странствий, успокаивала ноющую боль от царапин и укусов пиявок. Неимоверно чистые, мы беззаботно валялись на гладких каменных плитах, обсыхая под лучами склоняющегося к закату солнышка и впивая всю красоту окружавшей нас природы. Великолепные бабочки пестрым роем кружились и порхали в облаке сверкающей водяной пыли над низвергающимися сверху каскадами водопада. Синие, зеленые, бирюзовые, пурпурные, оранжевые, желтые и белые, они петляли, толклись, сверкали словно дождь конфетти, который тихо относило к отмели. Бабочки приземлялись у серного ручейка и пили с некоторым жеманством; вся заводь пестрела радостной круговертью ярких крыльев. Стоило нам подойти, как они поднимались клубящимся облачком, кружили и снова, снижаясь по спирали, рассаживались на песке. Семейство обезьян, четкими силуэтами вырисовываясь на темнеющем небе, карабкалось на ветви, чтобы улечься спать. Умиротворенные покоем, мы медлили уходить, пока последние лучи угасающего солнца и нарастающие звуки джунглей не возвещали нам, что пора торопиться в лагерь к ужину.

И хотя за время нашего двухнедельного медового месяца все животные словно сыпались на нас, как из рога изобилия, я почти потерял надежду на встречу с орангутанами. Ранним утром мы отправились в дальний прощальный маршрут по району моих работ. Прошли мили две вдоль реки, а потом взобрались на один из главных гребней и углубились в холмистую местность. К полудню выбрались на Известняковую Вышку. Перескакивая с одной башенки на другую по выщербленному выветриванием гребню, балансируя на уходящих из-под ног неровных плитах, мы собирали орхидеи и фотографировали сказочную панораму. Далеко внизу под нами, над долиной Лианг-Джеринга, скользили две птицы-носорога, и их распростертые крылья отсвечивали на солнце. Мы помахали на прощание дальним холмам, волнами уходящим к горизонту, и спустились или, скорее, сползли с этой ненадежной наблюдательной вышки. Четырехфутовый варан, которому мы помешали принимать солнечную ванну, заковылял в сторону, а мы быстро пошли по сухому гребню, торопясь под прохладную и манящую сеть джунглей.

Мы бродили уже часов шесть и изнемогали от усталости и жары; подходило время поворачивать к дому. Но вдруг я уловил запах орангутанов. Мы продолжали идти вперед, внимательно осматривая зеленую стену зарослей — не мелькнет ли гнездо из свежих ветвей или хоть какой-нибудь обнадеживающий знак? Я высмотрел какой-то размытый рыжий силуэт, и — пожалуйста! — вот они, в считанных метрах от нас — мать и ее сынок, разлегшиеся на суку, как два мохнатых коврика. Только поблескивающие глаза и выдавали, что они живые. Мы замерли и во все глаза смотрели на орангов, а они меланхолично созерцали нас. Наконец мамаша решила, что достаточно терпела непрошеных гостей, и, не проявляя излишней поспешности, пустилась в путь вниз по склону, а подросток двигался за ней по пятам. Махнув рукой на шум и треск, ежеминутно оступаясь на скользкой круче, мы скатились следом, пока они не скрылись из виду. Я был в восторге: в последнюю минуту мое «колдовство» меня не подвело, и я сумел-таки найти орангов для Кэти!