Александр Филиппович - Стая

Уж перед самым закатом те, которые за проволоками-то жили, построились, как и раньше, бывало, строились. Но только в тот день были все они какими-то веселыми, с котомками за плечами. Свои же ими и управляли, а не солдаты. Свои же и через лес их повели. А как ушли они, так тихо-то вокруг стало! И караульщиков — тоже никого. Ворота за проволоки — распахнутые. Двери же в бараках — отворенные. По всему плацу — солома, обрывки газет и тряпок. И мусор всюду прочий-разный…

Почти что в глубоких уже сумерках Василий запряг сам. В возок. И с места сразу погнал шибко да хлестал больно, точно взбесился. Не распряг тотчас, как раньше-то бывало, на ночь, когда приехали, а вожжи намотал на заборчик. Словно они лишь передохнуть маленько из лесу сюда во весь дух мчали… Воды, правда, в ведерке вынес. И — все. Будто забыл напрочь про него, про Гришку-то.

Поздным-поздно вышел из избы на улицу. Ночь такая же, поди, зрела — к морозцу. А вышел Василий на груди распахнутый и не опоясанный ничем. Босой почти что. С распущенными тесемками у галифе. Распряг все же…

Фалея вывел Василий нынче из своего дома считай что в полной темноте уже. Поддерживая крепко, помог в телегу взобраться. Свалил Фалея, вернее. Сперва, как только тронулись, Фалей еще сидел кое-как, но после на бок завалился. Вожжины лишь на руку, как водится, намотал, чтобы он, Гришка-то, не запутался в них. И раньше этак же не один разок возвращались. Чего тут — дорогу ведь к дому он и без Фалея знал не худо. Шел тихо, уже по полному почти что безлюдью. Вот, правда, у самой конюшни долго стояли. Гришка землю скреб, фыркал маленько и осторожно: Фалей-то в тележке своей крепенько заспал. Оно конечно — с удобствами как бы, не на голой же земельке.

…Да-а, до-олгий денек-то выдался нынче.

На Фалеевой половине чего-то стукнуло. Вещь вроде упала. Гришка прислушивался: а и верно, Фалей там у себя завозился. Осторожные шаги его затем послышались. В темноте бродил, видать. И Гришка опытно, без нетерпения фыркнул. И вышло у него это форменно по-стариковски.

В конюшню пожаловал Фалей со своего хода, прорубленного из жилой половины. В шерстяных носках и в галошах, в выпущенной поверх штанов рубахе. Держась за стену одной рукой, постоял он над ведерком, из которого всегда несло человечьей мочою. Холодно уже, а без шапки вывернул, считай, что во двор. Разогнулся, схватясь за поясницу. Голова круглая, сплошь обритая. Шагнул ближе. И Гришка догадался, что Фалей хочет поглядеть, где ему, Гришке-то, натерло нынче. И Гришка терпеливо подрожал всем телом, пока Фалей его ощупывал.

Нащупавшись, Фалей вздохнул, но как-то так, как он один умел вздыхать: будто не от тяжести, а из удовольствия к жизни. Затем присел Фалей на краешек кормушки, подстелив сена под себя, и, закурив, принялся глядеть куда-то в пространство, мимо всего, что вокруг.

Темно стало. И лишь когда Фалей раскуривал цигарку, лицо его освещалось, и отблескивал бритый череп, да узенькие, щелками, вспыхивали глазки.

Уж сколько годов прошло, а Фалей все будто не изменяется. Такой же все остается. Круглолицый, гладкокожий и усастенький — реденькие волоски, под которыми кожа светит, скобочками изгибаются по углам рта.

Гришка вздохнул и ступил ближе.

Вытянув шею, ткнулся в протянутую встречь Фалееву ладошку. Ничего у Фалея в ладошке не было, но Гришка все же влажно лизнул, мягко губами потрогал твердые, с трещинками Фалеевы пальцы.

— Нет водка — плохой. Есть водка — больше плохой, однако… — самому себе сообщил Фалей и зажмурился, потрогав голову. — Мал-мала понимала?

Гришка согласно как бы дохнул ему в лицо. А и жарко дохнул, много враз выпустив нутряного своего, животного тепла… Отворачиваясь, Фалей отмахнулся.

Гришка послушно отступился. А Фалей, зажав голову руками, уснул будто бы. Как в телегах усыпал всегда. Долго сидел так. И Гришка задремал тоже…

Опять видел он себя молодым, в ту пору, когда еще в возок впряженным бегал. Года два, считай, после Василия-то еще бегал! Уже под Фалеевым началом бегал. Возили важного они тогда человека, заводского директора. Летом больше возили, когда важный человек одевался в белый пиджак и носил соломенную шляпу. Пока возили, Фалей поверх гимнастерки натягивал черный суконный пиджачишко и на него обязательно перецепливал с гимнастерки две звонкие медальки. Одну желтенькую, другую беленькую. Всегда он их таскал. И нынче вот таскает. Все перецепливает, чтобы на виду были. С пиджака на гимнастерку. С гимнастерки на пиджак.

А еще было у Фалея двое сынов. Это только нынче он остался один-одинешенек. Вырастали сыны друг за другом и друг за другом же уезжали. Тогда, когда на станцию их провожали, его, Гришку-то, последние разы в тот возок и запрягали. А после — эх и долго еще после стоял возок во дворе. И зимой и летом… С крыльями целыми и нержавыми. Без колес только. На деревяшках…

А и точно, они были, пожалуй, последние-то разы, когда его в возок еще впрягали! Ну, вот и нечего вспоминать-то более. Все оно, в общем-то, одно дальше одинаковое пошло, как впрягать-то стали. Да-а. И Гришка проснулся.

Может, и оттого только, что нечего вспоминать стало. А может… может, и потому, что Фалей завозился и, ухватясь за поясницу, медленно распрямился? Легонько по морде похлопал: приласкал, стало быть. И молвил:

— Нету водка — плохой. Однако, есть водка — хуже плохой. Мал-мала понимала, Гришка?

Гришка моргнул от напряжения: глаза болели.

— Однако, все, Гришка, хороший! — и вдруг в этот раз зевнул Фалей. — Нету водка — хороший. Есть водка — шибче хороший! Спать, однако, мал-мала нада — тоже хороший…

И побрел затем к себе, галошами шаркая. Двери за ним скрипнули.

Гришка в окошко глянул.

Все уже стихло. И в домах, и в клубе. Месяц взошел, и трудно стало отличать, где от фонарей светит, а где уж и от месяца блестит. Небо установилось чистое, вызвездившееся, высокое. Ото всего далекое и как бы всего некасаемое. И вокруг все стало пред этим единым небом каким-то одинаково крохотным и беспомощным: и лесок, и конюшня, и сам он, Гришка.

Эх, всегда так-то перед морозом. «А к утру еще и поболее зажмет! Хочешь не хочешь, а зажмет. Он ведь, мороз-то, никому не обязанный и ни от кого не зависимый. Эх-ха-ха, стекла пора вставлять…» — опять одиноко вздохнул Гришка и, понурившись, глаза закрыл…

Не знал Гришка, что так против обыкновения долго не вставляли нынче в конюшне рам, потому что ему, Гришке-то, суждено было оказаться последней заводской лошадью. Что всего через две недели его для освежевания — как и ту, гнедую-то кобылку, — подвесят тоже кверху брюхом в станке, где прежде ковали. Не знал он ни близкого своего будущего, а тем более не знал, не догадывался и про то все, чему уготовлено случиться в дальнейшем с Фалеем, Василием, да и со всеми другими людьми, в том числе и с тем начальником-директором заводика, с Иваном Николаичем, которого они с Фалеем катали когда-то по округе в ходком лаковом возке, а жену его иногда по воскресеньям вывозили с младшим сынком в лес, а еще жила-существовала у них в дому овчарка.