Евгений Вишневский - Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара: Книга первая

— У американцев есть такая пословица, — усмехнулся я, — «Это слишком хорошо, чтобы было правдой»..,

— Но я вам верно говорю, — начал сердиться Саня, — у одного старого геолога, моего, кстати, очень хорошего знакомого, был такой случай: работал он тогда на Тоскане, неподалеку отсюда, и был у него рабочим один зэк, Колька Хвост. Когда они этого Хвоста брали, лагерное начальство их предупреждало: «Не берите Хвоста, сбежит — вы сами вместо него сядете». А у них бумага с печатью была и разрешение брать под расписку кого угодно. А слава Кольки как умельца по всей Колыме гремела. Все он умел: и варить, и коптить, и рыбачить, и охотничать (как-то в виде экзамена он даже умудрился испечь замечательно вкусный хлеб без единой крошки муки — из вермишели). Словом, взяли они его к себе в отряд, и весь сезон он у них так отработал — дай Бог всякому, только однажды спер спирт и нажрался до столбняка...

— Вот вам, пожалуйста, и Хвост, — засмеялся Гена, — а как же знаменитые колымские законы?

— Спирт, чай и кодеин в кодекс не входят, — поднял палец вверх Саня. — Это дело прячь как хочешь...

— Все, как в жизни, — пояснил я, — во всяком правиле — свои исключения.

— Приехали геологи после полевого сезона в лагерь, — продолжал Саня, не обращая внимания на наши ехидные замечания. — Хвоста сдали и честь по чести расписку за него получили. А он уже через час сбежал. Но... — Саня поднял палец вверх, — уже из лагеря, а не из отряда, и после того, как его сдали. Он в окно смотрел, ждал того самого момента.

...Тут мне хочется остановить мои правдивые повествования для того, чтобы сделать лирическое отступление. Так вот, многократно, буквально десятки раз получал я подтверждения тому, что все это — чистейшей воды вымысел, сказки для легковерных, прекраснодушных читателей и слушателей. Много раз встречался со всякими уголовниками: ворами, убийцами, алкашами, бичами и просто отребьем — и никогда никаких принципов у них не находил, никаких представлений о чести, совести, а тем более о блатном братстве — ничего этого не было! Всегда на моем пути попадались лишь коварные, беспринципные и жестокие преступники и алкаши, и никаких дел я по возможности старался с ними не иметь. Правда, путешествовал я совсем в иные времена, с настоящими «ворами в законе» не встречался, с настоящей организованной преступностью не сталкивался, но тем не менее в романтические сказки о благородстве, чести и достоинстве этой публики не верю. В одном лишь я нисколько не сомневаюсь: отрядные рабочие, набираемые из зэков, действительно, наверное, были очень хороши. Но совсем по другой причине — тогда по лагерям сидело великое множество по-настоящему благородных, замечательных людей, и начальники отрядов интуитивно выбирали, я думаю, именно их. Но вернемся вновь на Колыму под моросящий мелкий дождичек на скользкие тропы правого берега речушки Иныньи...

— Погоди, Саня, куда-то ты со своим рассказом в сторону заехал, — сказал я, — ты же начинал рассказ про профессора Болдырева, истопника в бане женского лагеря, а нечистый занес нас к какому-то пусть замечательному, но совсем ненужному Кольке Хвосту.

— Да, ты прав, — согласился со мной Саня, — как говорится, вернемся к нашим баранам. Так вот, приезжает какой-то отрядишко в Эльген, повариха им нужна была, и натыкается геолог, молодой еще совсем парень, там на нашего знаменитого профессора. И тот, конечно, просится в отряд рабочим. «Возьмите меня, — говорит, — простым маршрутным рабочим, я профессор-геолог, много пользы вам принесу». Ну а молодой тот начальник, конечно, сам с усам, кобенится: «Знаем мы вас, все вы тут профессора. Сейчас я тебе, профессор, экзамен по геологии устрою». «Какой экзамен? —-грустно улыбается зэк. — Болдырев моя фамилия, минералогию вы в университете наверняка по моим книгам изучали, а о фамилии вы у начальства справиться можете». А в те поры тут геологов с университетским образованием почти не было, преобладали специалисты с шестимесячными геологическими курсами на базе семилетки, ну и этот был из их числа. Показывает он Болдыреву камень: «Ну-ка, профессор, определи!» — «Да что же тут определять? — пожимает плечами тот. — Обыкновенный кассетерит». — «Дурак, — говорит начальник, —- а еще профессор, оловянный камень это, а никакой не кассирит»[27]. Словом, отказался этот глупец от услуг Болдырева...

— Воистину нет предела человеческой глупости, — покачал головой Гена.

— Безусловно, — согласился Саня, — нет... Выбрали они себе повариху, собираются уезжать, и опять подходит к ним Болдырев. «Ну если вы сомневаетесь в моей компетенции, то, может быть, вас не затруднит передать мое письмо в Магадане в Главное геологическое управление?» — «Письмо, ладно, передам», — великодушно согласился молодой начальник и с тем уехал.

В Магадане письмо прочли и ахнули: в Эльгене сам Болдырев сидит! А ведь весь Дальстрой на золоте стоял, то есть на геологии. Словом, уже через месяц перевели нашего профессора в Магадан, в городскую тюрьму...

— Неужели они не знали о таком специалисте? — подозрительно спросил я.

— Ничего удивительного я, например, тут не вижу, — сказал Гена. — Во-первых, представь, какая пропасть народу тут сидела, а во-вторых, это же разные епархии: геологическое управление и Дальлаг; конечно, в своей работе они тесно сотрудничали, но знать наверняка, что где у кого есть, и не могли.

— И стало у Болдырева две жизни, — продолжал рассказывать Саня, — с восьми до пяти он геологический начальник: дает заключения о ценности отчетов, рецензирует коллекции, оценки за листы ставит; секретарша ему чай с лимоном несет; часы приема экспедиций у него расписаны, и все такое прочее. Правда, тут же, в кабинете, в уголке на стуле у него вохр с автоматом сидит (его, Болдырева, персональный вохр!), а Болдырев себе чаю просит и вохру тоже чаю; в итээровскую столовую идет, и вохр с ним: оба хорошую еду едят, а не лагерную баланду. А как пять часов пробило, Болдыреву «черного ворона» подают и везут от мягких кресел и чаю с лимоном к нарам и параше. Реабилитировали его, конечно, одним из первых, квартиру в Ленинграде вернули, кафедру в университете, да только ничем этим он не успел воспользоваться. Весна была, апрель месяц, и попросили его (уже реабилитированного) проконсультировать какую-то большую и важную коллекцию в близлежащей от Магадана экспедиции. Он мужик безотказный был, ну и пошел, конечно. Назад возвращался напрямик, через Нагаевскую бухту (с провожатым шел), в пургу. Провалился под лед и утонул. И что удивительно (и обидно, конечно, тоже), многие известные геологи, уже реабилитированные, погибли в своем последнем «зэковском» поле: кто утонул, кто под обвал попал...