Евгений Вишневский - Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара: Книга первая

— Все, — сказал Саня, вставая, — просим простить нас, завтра ранний подъем, а сейчас — отбой!

Евсеичу ничего не оставалось более, как ретироваться. Он выпросил полстакана спирта на опохмелку, пообещав за это соленых хариусов и ленков. Опасаясь, что, протрезвев, он забудет свои обещания, мы с Геной пошли провожать его. Кроме меркантильного интереса нашими действиями руководили и опасения за жизнь замечательного завхоза: мы опасались, как бы он не утонул или не расшибся о камни.

— А вы обратили внимание на его паспорт? — сказал нам Саня, когда мы устраивались на ночлег, — серия I-ЮП. Мне рассказывали, что такую серию имеют зэки со снятой судимостью...

— И в партии с сорок третьего года, — добавил Гена.

— Да я сразу понял, что он вохр, — сказал Юра.

— В войну, — продолжал Саня, — из зэков-стукачей почем зря вохров вербовали. Да-а, интересный у нас соседушка. Мы, я думаю, еще много интересных историй от него услышим...

1 июля

Мы думали, что нынче дед проваляется до обеда, но он явился к нам ни свет ни заря якобы затем, чтобы предложить оленины. Спирту ему не дали, и он, расстроенный, ушел. Вместе с ним за олениной отправился Гена (спирту-то мы хотя и не дали, но от оленины не отказались). Не успели они переправиться через реку, как прямо к нашему лагерю вышла олениха с маленьким, судя по всему, буквально на днях родившимся, олененком. Дед снял с плеча карабин и стал прицеливаться.

— Да ты что, дед, спятил?! — благим матом заорал Юра. — Разуй глаза-то: она же с теленком!

— Да я подумал: чего вам погребное мясо есть, — стал оправдываться Евсеич, — когда вот она свежанинка...

— Да не станем мы такую свежанинку есть, — рассердился Саня.

— И то правда, — неожиданно согласился дед, — без матери он сейчас непременно подохнет. Пусть отъедается до осени. Осенью оба наши будут.

Тем временем олениха со своим теленком спокойно прошла мимо нас и даже не повернула головы.

Часа через полтора вернулся Гена с двумя полными рюкзаками: один он нес на спине, другой — на животе. В первом рюкзаке было мясо, в другом — древесные угли. Из двух бревен я соорудил нечто вроде мангала: буду жарить на принесенных углях шашлыки (мяса я вчера намариновал полную кастрюлю).

Юра взял карабин и ушел в тайгу охотиться: очень уж неохота ему одалживаться у Евсеича. Часа через четыре он вернулся, устало присел у палаток и, сняв карабин, сказал:

— Берите ножи, топор, айда разделывать сохатого.

— Ура! — заорал Колька.

— Ну, Юра, — развел руками Саня, — ну, кормилец! У меня нет слов. Все снимите шляпы! — Это, видимо, относилось уже к нам, хотя никаких шляп на нас не было.

— Да нет, — грустно сказал Юра и вдруг в ярости хлопнул себя кулаками по коленам, — пошутил я. — Ушел от меня сохатый. Я, дурак, рыбалкой занялся. Иду вдоль ручья, смотрю: хариус в ямах просто кишит. Я паутов на себе ловлю, бросаю рыбам — хватают прямо на лету. А удочки-то у меня с собой нету, ну я и стал кашу из топора варить: нитку из рукава выдернул, булавку к ней привязал, а нитка-то короткая да и рвется вдобавок... Я от расстройства голову поднял, оглянулся, а он под берегом стоит, от комаров прячется — поджарый, рыжий, на ногах высоких, морда тупоносая и рожищи — во! А я, дурак, пока этой рыбалкой занимался, карабин снял да на берегу положил. Ну, пока я крался за карабином, пока поднимал, он как ломанется в тайгу! Я вслед ему выстрелил, да уже просто так, для очистки совести, уже бесполезно было. Сколько раз я давал себе зарок: пошел на охоту — охоться; пошел на рыбалку — рыбачь...

2 июля

Евсеич опять явился ни свет ни заря якобы затем, чтобы сообщить нам приятную новость: киевляне, оказывается, выиграли у московского «Динамо» со счетом 2:0. На радостях (не наших, дедовых) пришлось преподнести ему чарку. Он выпил, закусывать не стал, вытер губы рукавом и тотчас заторопился восвояси, пригласив меня завтра на рыбалку:

— Утром пораньше приходи ко мне. Вниз по Инынье пойдем ленка таскать.

— А снасти какие брать? — спросил я.

— Ничего не надо, у меня все есть, — ответил дед и, приветственно махнув нам рукой, пошел через реку вброд.

На завтрак опять жарил шашлыки. Съели их совершенно невозможное количество: килограмма по полтора каждый.

Нога у Сани подживает не по дням, а по часам. Дня через два пойдем, возможно, уже и в маршрут. А пока благоустраиваем лагерь, заготавливаем дрова, рыбачим и едим, едим, едим.

Вечером из старой двухместной палатки и ржавой железной печки соорудили коптильню. Теперь за сохранность рыбы и мяса (когда-нибудь мы же ведь добудем его!) можно не опасаться.

3 июля

Проснулся я оттого, что кто-то дергал меня за ногу.

— Ай-ай-ай, — причитал Евсеич (это был, конечно, он), — дрыхнешь, бессовестный ты завхоз! Уж я ждал тебя, ждал, да вот сам решил прийти. Теперь придется вверх по речке идти, а не вниз: возвращаться — пути не будет.

Евсеичу поднесли чарочку, он выпил, крякнул, понюхал корочку и, отказавшись от закуски, заторопился в путь.

Снасти для ловли рыбы у нас самые примитивные: обыкновенные длинные удочки с двумя лесками. На одной леске поплавок, крючок и маленькое грузильце, на другой — блесна с двумя красными тряпочками. Рыбалка здесь никаких способностей не требует: кристальная вода в речке так прозрачна, что дно просматривается практически при любой глубине, а рыба совершенно не пугана (как и вся живность тут вообще). Увидел ленка — бросаешь ему под самый нос блесну, он ее тотчас хватает, рывок — и вот уже по траве прыгает, выпучив глаза и хватая ртом воздух, сильный пятнистый хищник, мощно выгибая свое сильное веретенообразное розоватое тело, покрытое мелкой чешуей. Если же перед тобой в яме или на перекате стоит хариус, бросаешь ему под нос паута, пойманного у себя на шее или на рукаве и насаженного на крючок, привязанный к другой леске; мгновение — и вот у твоих ног скачет серый с синим отливом красавец, украшенный огромными, будто лакированными перьями плавников.

Так шли мы, рыбача, вверх по Инынье, разлившейся на множество проток, ручейков и русел, и вдруг увидели огромного матерого оленя с роскошными ветвистыми рогами. Он стоял совершенно неподвижно на небольшой поляне, весь в солнечных пятнах, и не мигая смотрел на нас.

— Сейчас я его, сейчас, — засуетился Евсеич, взводя затвор своего карабина. — Ну, постой еще маленько, парень, не вертухайся... — Это уже относилось к оленю.

Первый раз дед, однако, смазал. Олень и ухом не повел: как стоял на поляне, так и продолжал стоять. Евсеич выстрелил второй раз — олень повалился на бок и в агонии задергал ногами.