Ян Линдблат - Белый тапир и другие ручные животные

Мне было ясно, что, готовя Плутона и Стрикса к жизни на воле, необходимо обучить их охоте. Я тянул по полу привязанный к нитке комок ваты, и совы снова и снова пикировали на него, с каждым разом все более метко. Эта игра нравилась им ничуть не меньше, чем котенку нравится ловить и «убивать» клубок шерсти. Но главная потеха началась, когда я принес домой детскую игрушку, заводную мышь, которая сновала между ножками столов и стульев, пока ее не настигал пернатый охотник. Совы были способны без конца гоняться за этой игрушкой.

Дождавшись лета, я выпустил их на острове. И следил, как идет охота на полевок. Когда с добычей было плохо, совы прилетали за дополнительным пайком. На этот случай у меня всегда были припасены в террариуме лабораторные белые мыши. Поздно вечером я надевал рваный халат, сажал на себя мышь и шел вдоль опушки леса. Ведь я не знал точно, где находятся совы, а звать их не хотел — пусть привыкают к самостоятельности. Судя по всему, лучшим охотником оказалась неясыть. Она редко брала белую мышь, зато Плутон частенько пикировал на меня за кормом. Время шло, вечера становились все темнее, а мои пернатые охотники — все искуснее, но по-прежнему случалось, что я вдруг чувствовал удар по плечу и белая мышь исчезала. Разглядеть, кому она досталась, я, понятно, не мог, но сила удара позволяла отличить ушастую сову от неясыти. Под конец только Плутон прилетал за дополнительным пайком, да и то очень редко.

Длиннохвостая неясыть на охоте. Поразительно точная согласованность слуха, зрения и бесшумного полета делает сов бесподобными «конструкциями» из живой плоти.

Поведение этого ушастика вполне могло дать повод для рассказов о привидениях. Вот что случилось в один сентябрьский вечер. Мой отец — он был один на острове — захотел есть и намазал себе кусок хлеба маслом. Но сыр и колбаса лежали в погребе рядом с дачей. Он пошел в темноте туда, держа в руке бутерброд, и вдруг хлеб исчез! Всякий, кто не знал повадок Плутона (или Стрикса), мог основательно перетрусить. А потом с полным убеждением рассказывал бы о своей встрече с привидением!

На Каменном острове, на лугу мне тоже случалось как раз в осенние вечера видеть повисшую в воздухе сову. По полету это была типичная ушастая сова, вот почему я тешу себя мыслью, что не только Стрикс, но и Плутон сумел достичь почтенного для совы возраста.

Тролль из пещеры горного короля

Добиться, чтобы животное, которое росло на иждивении человека, перешло затем к самостоятельной жизни, не просто. Особенно верно это для животных, совсем не общавшихся со своими сородичами. Изнеженные доброжелательным хозяином, они не учатся вовремя распознавать, кто их враг в животном мире, человека привыкают считать неопасным и доброжелательным существом, а это далеко не во всех случаях справедливо. Для совы, как уже говорилось, важен охотничий навык. И тут нельзя полагаться на то, что инстинкт достаточно силен, что рано или поздно птица сама освоит все приемы. Инстинкт легко отмирает, если животному подносят еду «на блюдечке». А еще велика опасность прочного запечатлевания совой человека, после чего она уже не сумеет наладить верный контакт с другими совами и обзавестись семьей.

Моя неясыть Стрикс до конца жизни оставалась отшельницей, хотя вряд ли от этого страдала. Позже, выкармливая серых и длиннохвостых неясытей, ушастых сов, мохноногих и воробьиных сычей, я с самого начала настраивал их на естественный образ жизни, чтобы они сами умели охотиться и устанавливать правильные взаимоотношения с сородичами. Выше говорилось, как важно, на мой взгляд, чтобы совята с самого начала получали нужные звуковые сигналы, ведь без этого они не наладят затем общения с дикими совами. Кормя совят, я имитировал звуки, которыми эта процедура сопровождается в природе. В неволе совы почти всегда молчат; как и наши дети, они не научатся «говорить», если вовремя не будут слышать нужные им «слова». Занимаясь с ними, я с радостью подмечал, как самец длиннохвостой неясыти понемногу начинает издавать свой территориальный сигнал — на чердаке зоологического факультета. Глухое гуканье ушастой совы, словно кто-то дует в бутылку, быстрое и высокое «ку-ку-ку» мохноногого сыча, повторяющееся «хю-хю-хю» сыча-воробья — все эти звуки можно было услышать в конце зимы, как раз в ту пору, когда дикие совы начинают свои предвесенние концерты. Но то было в помещении, а в ту минуту, когда я пишу эту главу в избушке в Даларна, снаружи доносится голос одного из моих давних питомцев. Он сидит на ели возле дупла, где уже не раз устраивал гнездо вместе со своей большеглазой супругой. В этом году мало полевок — хоть бы хватило для пропитания нового выводка мохноногих сычей!

Порой, когда в лесу гуляет ветер или лютует мороз, я спрашиваю себя: насколько велики шансы сов в суровой жизненной лотерее? Успели сычи-воробьи запасти корм, чтобы пересидеть мороз? Как дела у мохноногих сычей, у длиннохвостых неясытей? Но, пожалуй, чаще всего я вспоминаю Миаи…

Вряд ли кому в лесном царстве доводилось видеть тролля красивее, чем Миаи. Серый, под цвет скалы, он был одет в пушистую кофту и теплые гольфы с начесом. На круглой голове загадочно сверкали черные омуты зрачков, обрамленные радужиной цвета морошки, что пестрела на болоте по соседству. Для полного сходства с троллем не хватало только хвоста. Родом это существо было с Аландских островов, где его, как мне сказали, вывели из яйца, снесенного «манным филином» — так называли несчастных птиц, которых охотники брали из гнезд для того, чтобы приманивать на выстрел ворон и ястребов. Привяжут такого беднягу за кол возле помойки или в каком-нибудь другом подходящем месте и палят над его чувствительнейшим ухом по яростно пикирующим вороньим стаям. Но нет худа без добра: эти самые «манные филины» послужили основой для нынешних попыток восстановить численность вида в нашей стране, где филины стали редкостью. Возможно, их потомки и вернут себе леса, «очищенные» от филинов рьяными, но ничего не смыслящими в устройстве природы охотниками.

Я назвал Миаи по мягкому, с пришепетыванием звуку, которым он встречал меня. Этот сигнал издают маленькие совята, когда просят еду у матери. Так как я в то время занимался съемками у гнезда филинов в Хельсингланде и вел наблюдения над еще одним гнездом в Эстеръётланде, мне не составляло труда, используя только что подслушанные «выражения» взрослых филинов, разговаривать с малышом на его собственном языке. Подходя к клетке, я имитировал похожее на человеческий крик низкое уханье самца и сам же отвечал более тонким голосом самки. После «уо» я издавал громкое «веэв» — так самка требует пищи, и птенцы тут же вступали со своим шипящим «миаи». Эти разговоры были очень важны для голосового развития моего филина. Тогда я еще не знал, что он мальчик, больше того, из-за крупных размеров считал его девочкой. Ведь у сов, как и у ястребов, орлов и других пернатых хищников, самка всегда крупнее.