Роберт Лесли - Медведи и Я

— Я — Ларч А-Тас-Ка-Ней. Кажется, ты знаешь моего отца.

Мы сняли длинные, по локоть, рукавицы и пожали друг другу руки.

— Я нашел у себя в хижине твою записку, но не мог прийти, пока хорошенько не замерзло озеро.

Он улыбнулся, и сразу же его приветливое лицо скрылось за облаком пара.

— Заходи, Ларч, и давай знакомиться; будем зимовать рядом, как добрые соседи. Кофе сварен. Ты сегодня уже завтракал?

— Это было давно. А две последние мили пути ветер дразнил меня запахом твоего кофе. Что медведи? Спят?

— Угу. Значит, ты уже и про медведей знаешь?

— Весь Топли-Лендинг до сих пор потешается, вспоминая эту троицу — Расти, Дасти и Скреча.

— Да уж! Большей частью они спят. Поспят-поспят, проснутся и опять спят. Как там сейчас у них — не знаю. Давай, поглядим!

Приоткрыв тяжелую загородку, я увидел, что медвежата просыпаются, сперва они зевали и потягивались, потом один за другим вылезли и сразу направились к Ларчу. Сначала они не давали ему до себя дотронуться, а поднявшись на задние лапы, обошли незнакомца со всех сторон и внимательно обнюхали, особенно их заинтересовала длинная куртка из волчьего меха. Когда Ларч снял ее и разулся, они принялись изучать его с ног до головы, добродушно урча и как бы обмениваясь со мной и друг с другом какими-то замечаниями. Обаятельная и дружелюбная улыбка, приветливая речь и прекрасное знание животных, редкое даже среди индейцев, завоевали Ларчу симпатии медвежат, и скоро они со всех сторон облепили сидящего у очага гостя и полезли ласкаться, не дав ему спокойно допить кофе. Я рассказал Ларчу, как получилось, что я взял к себе медвежат, и объяснил, что стараюсь их не приручать, а хочу, чтобы они остались дикими и, когда вырастут, смогли жить на воле в естественной для них дикой среде обитания, сохранив в то же время добрую память о человеке, если только изгладится из нее то, что они пережили в начале жизни.

— Теперь индейцы знают, какую ты ставишь себе цель, но если люди убили медведицу на глазах у твоих малышей, они никогда этого не забудут, — убежденно сказал Ларч. — Медведи не глупей человека, только они более скрытны. Любовь и ненависть у них очень избирательны и всегда направлены на конкретную личность, — в последних словах, заключавших в себе невольную параллель с человеческими отношениями, слышалась горечь.

Казалось, Ларч размышляет вслух, и мягкое звучание его голоса напоминало тенистый сумрак под высокими соснами его родных лесов. Трудно было представить себе его в роли охотника-траппера.

— Мне двадцать семь лет, — рассказывал Ларч. — И вот уже восьмую зиму я промышляю ловлей пушных зверей. Подлое занятие. Я его ненавижу. Мы все надеемся, что когда-нибудь у индейцев Британской Колумбии появится возможность другим способом зарабатывать себе на жизнь в зимнее время. И все-таки мне жаль будет этих дней и ночей среди безлюдья на озере Такла, где так хорошо думается в нерушимой тишине. Боюсь, что в городе я разучился бы как следует думать.

— Скажи, не слышно ли чего-нибудь нового насчет провинциального парка?

— В газетах об этом очень много пишут, но лесопромышленные компании, трапперы, организаторы охот и торговцы спортивным инвентарем противятся этой затее. Компания Гудзонова Залива пока отмалчивается. От ее решения во многом зависит исход дела — сам знаешь, она тут заказывает музыку. Кстати, я бы не хотел, чтобы наши места сделались провинциальным парком, ведь это значит, что появятся дороги, выхлопные газы, мотели и всюду будут валяться банки из-под пива. Другое дело, если бы этот район объявили охотничьим резерватом.

— Скажи, Ларч, давно ли ты здесь и каким путем добирался?

— По железной дороге перевез моторку в Форт-Фрейзер, по Нечако-Ривер спустился до Стьюарта, затем поднялся по Стьюарту в Форт-Сент-Джеймс. Там закупил припасы, переплыл озеро Стьюарт, вышел в Мидл-Ривер, оттуда через озеро Тремблер, затем снова по Мидл-Ривер — и в Таклу. Как раз успел до морозов. Отец и Ред-Ферн тем же маршрутом доставят тебе весной необходимые припасы.

— Послушай, Ларч… — начал я осторожно.

Он почувствовал мою неуверенность и улыбнулся.

— Скажи, где ты учился?

— Наверно, по разговору я не похож на индейца. Родители сперва отправили меня учиться в Вандерхуф, потом в Форт-Принс-Джордж, там я заслужил стипендию и попал в Ванкувер. Ну, а закончив учебу, пошел, как все индейцы, в рабочие на лесоразработки. А так как с ноября по май они закрываются, то мне приходится зимой промышлять трапперством.

Все ладони Ларча были в толстых мозолях, однако на правой руке они были куда больше, чем на левой, и бицепсы правой руки у него тоже были гораздо мощнее, это особенность всех лесорубов, которым приходится орудовать топором и пилой.

Пересказав Ларчу все события, которые случились у нас за лето и осень, я, зная, что он собирается бросать трапперство, спросил, какие же у него планы на будущее. Ответ был неожиданным.

— Индейцу нельзя загадывать далеко вперед, — сказал мне Ларч. — Поэтому я радуюсь прошедшему, а в настоящем стараюсь не попадать в неприятности.

Вот так Ларч рассказывал о себе и о своем народе, а медвежата притулились возле него и так заглядывали ему в глаза, точно старались понять слова, которые произносил его тихий голос. Быть может, это было проявление того шестого чувства, которое будто бы присуще животным и которое подсказывает им, кому можно, а кому нельзя доверять.

— Давай, прогуляемся перед ужином в лес, а назад вернемся по берегу озера. Медведей мы возьмем с собой, им полезно будет поразмяться, пускай полазают по деревьям, — предложил я Ларчу.

Медведи то и дело хватали и глотали снег, но не взяли ни кусочка пищи, которой мы с Ларчем их угощали.

Мы проговорили с ним весь вечер, но больше не подбрасывали в печку дров, и постепенно в хижине установилась температура, при которой медвежата предпочли удалиться для сна в свой закуток возле двери. Я рассказал Ларчу о том страшном бедствии, которое вызвал пожар в окрестностях озера Бабин, но он объяснил мне, что индейцы вовсе не считают лесной пожар такой уж катастрофой.

— Мы знаем, — сказал он, — что много зверей трагически погибает во время пожара, но вспомни, что случилось с твоим дроздом, который угодил в когти болотного луня.

— Что-то не пойму, какая тут связь!

Он с улыбкой похлопал меня по плечу и пояснил сказанное:

— Видишь ли, дружок, пожарище на много лет превращается в динамический участок, порастает травой и кустарником. На травянистом участке может прокормиться гораздо большая популяция, чем на лесной подстилке. Для индейцев, которые промышляют охотой, открытая местность означает изобилие.