Иржи Кршенек - Длинные уши в траве. История косули Рыжки

— Одни воробьи, — говорит папка, — да, да, именно воробьи, которых люди ругают на чем свет стоит, добросовестно обирают с яблони зеленых гусениц, а вот другие так называемые полезные пернатые набивают клювики подсолнухами и напропалую бездельничают.

Папка даже видел, как трясогузка уплетала семечки, и только диву давался, потому что где-то читал, что трясогузка — типичная насекомоядная птица.

Мама насыпала под яблоньку семечек, но не успел туда опуститься Пипша, как вмиг слетелись поползни и большие синицы — поднялся такой галдеж, что крапивник спрятался в поленнице, а зорянка метнулась за реку.

Папка вздохнул:

— Нет, это ненормально.

Дядюшка поднялся с мостика, разогнул спину и исчез в домике. Когда он снова появился, в руке у него была открытая баночка сардин. Одним глазом он глядел на удочку, другим — в баночку, а папка сказал: «Им плевать на твою сардельку, им черешню подавай», как вдруг… Словно бы кто-то под ольшаником шлепнул лопастью весла по воде. Раздался удар, фонтаном взметнулись брызги, дядина удочка дернулась и отлетела в трясину под мостик. Дядюшка так испугался, что выпустил из рук баночку с сардинками. В два-три прыжка он оказался на мостике, плюхнулся на живот и стал шарить в трясине, пока, наконец, не вытащил удочку. Потом так быстро стал ее сматывать, что брызги с катушки летели во все стороны. Дядюшка весь побагровел, и заметно было, как у него тряслись руки.

— Поминай как звали, — сказал он. — Ну надо же, ушел! Порвал все. Порвал леску-тридцатку, лучшей марки — «штронк платил». Ведь это же канат, а не леска! И все к черту. Крючок, свинец — все пропало.

Бабушка выглянула с терраски, прибежала мама, только Ивча по-прежнему демонстративно лежала на кушетке.

— Голавль — цыпки, — сказала она.

Это у нее от бабушки, которая, если ей чего-то не удается, или нужно что-то выбросить, или от чего-то избавиться, говорит: «Дам цыпкам». А бабушка переняла это от дядюшки, он ведь из деревни, где вместо «куры» говорят «цыпки». А дядюшка — от своего папеньки, который был такой же привереда в еде, как наша Ивча: когда ему что-то не нравилось, он показывал на двор и говорил: «Дай цыпкам». А уж потом только тыкал пальцем и говорил: «Цыпки». Это словечко — «цыпки» — прижилось у нас, и потому не всякий может сразу столковаться с нами. Когда, случается, кто-нибудь к нам приходит, мы стараемся очень и очень следить за собой. Счастье еще, что мы не вращаемся в обществе.

— А все потому, что слишком затягиваешь тормоз у катушки, — сердился папка. — Для чего у тебя катушка? И еще какая — марки «норис шекспир» на шарикоподшипниках. Не затянул бы так тормоз у катушки, рыба была бы твоя.

Дядюшка оглядел оборванный конец лески, ополоснул катушку в воде и вытер лысину, где чернели брызги засыхающей грязи.

— Это не иначе как усач. Ничего другого и быть не может. Никакой не голавль. Здоровенный, как полено, усач. Сила!

— И по-твоему, усач идет на сардельку, Лойза? Не морочь мне голову, — сказал папка.

— Когда голоден, он и на кислый огурец клюнет, — возразил дядюшка.

— Ох ты и горе-рыбак! — отозвалась с терраски бабушка и вздохнула. — Торчишь часами на мостике, как чурбан, а стоит тебе отойти, так рыба враз берет. Послушал бы лучше Владимира и переплыл бы на другую сторону.

— Ага, мамочка, — согласился дядюшка. — Чего уж там, упустил усача. Здесь водятся усачи-силачи, я точно знаю.

— Лойза, не крути мне мозги, — сказал папка. — Пойми, прошу тебя, такого рывка тридцатка не выдерживает. Это как пить дать. Хочешь, я объясню тебе почему.

Но дядюшка только рукой махнул, а мама скапала, что голавлей вообще лучше не ловить, это красивые и умные рыбы, но мясо их особого восторга не вызывает. Вот если бы дядюшка наловил плотвы, она приготовила бы вечером уху по-венгерски — с перцем и шпиком.

Но дядюшка, похоже, ничего не слышал — был так расстроен, что три раза обошел Артура, а потом уселся на крыло и поднял дворник.

А папка заявил, что это неплохая идея: ему и впрямь страшно хочется ухи. И если мама говорит — не шутит, то сколько рыбешек ей для супа понадобится?

Мама сказала — хотя бы с десяток, но главное, чтоб у них была икра: когда она сварится, то очень здорово похрустывает.

— Нынче все равно много не наработаю, — решил папка. — Что-то голова не варит, приведись, я бы даже неопределенный интеграл не взял. Как только Лойза успокоится, пойдем порыбачим, наловим плотвичек на тертые сухари. — Потом он подошел к дядюшке и, постучав Артура по крылу, вздохнул: — Да, это материал, ничего не скажешь. Лойза, он выдержит еще сто лет, всех нас переживет.

— Вот помыл бы Артура, сделал бы дело, — прикрикнула на дядюшку бабушка, а наша мама сказала:

— Ладно тебе, не видишь разве, что он из-за этой рыбы совсем нос повесил?

Я прекрасно понимала, что Ивча только вид делает, что загорает, а у самой ушки на макушке. И еще шевелит губами, словно бы приговаривает: «Голавль — цыпки, голавль — цыпки».

А тут уж пошла летать мошкара, у которой крылья сложены в стрелку, переливчатая такая мошкара, папка называет ее сверхзвуковой. Дядюшка сразу же поднялся, натерся репеллентом, открыл чемодан от Артура, достал ручку и крутанул. Артур затрясся — бу-бу-бу, бабушка сказала: «Не воняй тут», а папка снова одобрительно постучал Артура но поднятому капоту.

— Да, старая «татрочка»[1], ничего не скажешь, ходит как часы.

— Хорошо бы поставить гидравлический тормоз, — вздохнул дядюшка. — А то еще не пройду техосмотр. Говорят, нынче бракуют машины с механическим тормозом.

— Мотор в порядке, нечего тебе беспокоиться, — сказал папка дядюшке. — Эта машина отвечает всем требованиям, и нет причины ее браковать.

— Артур — цыпки, — прошептала Ивча.

Дядюшка сказал, что так или этак, а все равно интересно, какая страшная силища у рыбы в воде. Если бы он эту рыбину хотя бы видел, то легче бы смирился с потерей. В этом еще виновата птица, которая кричит в грабовой роще на той стороне реки. Именно из-за птицы дядюшка не смог сосредоточиться и отошел от удочки, чего никогда нельзя делать.

— Всякое случается, дружище, — сказал папка. — Рыбалка есть рыбалка, ничего не попишешь, приходится смириться с тем, что всегда теряешь самую что ни на есть большую рыбу. Это как в жизни, Алоиз. Ждешь случая, а когда он наконец представится, прошляпишь его.

— Знаешь, не мне об этом рассказывать, — спокойно заметил дядюшка и отмахнулся от слепня, который кружил вокруг лица. — Я человек невезучий. Слышь, это опять она.

Тут я тоже услыхала, как на косогоре кто-то тоненько пискнул.