Владимир Дуров - Звери дедушки Дурова

И он бросил на стеклянную арену сто новеньких рублевок. Потом пухлыми пальцами осторожно взял блоху и, положив ее на ноготь большого пальца, прихлопнул другим ногтем и сказал страстно:

— Умри, окаянная!

И он с торжеством вышел из магазина.

Так погибла одна из знаменитых артисток.

Рассказывая историю обмана человеческой доверчивости, я смеялся, что с тех пор блохи всего мира носят траур по великой артистке, погибшей от ногтя купца. Вот почему все блохи черные.

А блошиный цирк, вероятно, переехал в другой город, чтобы морочить новых наивных простаков.

Гусь

Я никогда не ем гуся. С гусем у меня связано тяжелое воспоминание.

Это было в дни моей юности. Весь «штат» дрессированных животных у меня состоял из свиньи Чушки, собаки Бишки и гуся «Сократа».

Это были мои друзья. Я любил их. Они любили меня. Мы понимали друг друга… И когда в минуты жизненных невзгод, я переживал страдания, они утешали меня.

Бишка так ласково смотрел мне в глаза, так нежно лизал мне лицо; гусь подходил к изголовью моей кровати и, склоняя голову, с участием смотрел мне в глаза; раскрывая рот, он будто спрашивал:

— Что такое?

Когда гуси сытые спокойно ходят по двору, звуки, которые они издают, очень похожи на слова «что такое».

Я говорил моим друзьям, Бишке и Сократу:

— Плохо нам живется… Плохо мы едим и я, и вы… Комната наша не топлена. Мне нечем платить за нее…

— Что такое? — опять спрашивал гусь своим гортанным голосом.

— Да, друг Сократ, нечем… Нет денег. Может быть, меня с вами скоро выгонят на улицу. Придется ночевать в холодном досчатом балагане, где я с вами выступаю на потеху публике.

А мое положение, да и не только мое, а всех товарищей артистов, было в тот год отчаянное.

Наш балаган совсем не делал сборов. Наш антрепренер Ринальдо только злился, когда мы заводили речь о получке жалованья.

Мы голодали…

Труппа наша состояла из меня, силача Подметкина, который на афише почему-то назывался Незабудкиным, «человека-змеи» Люцова, его жены Ольги — «королевы воздуха», шпагоглотателя Баута и музыканта, игравшего на разных инструментах, Быкова. Подметкин от голода страдал больше всех. Его могучее тело требовало пищи в большом количестве. Он рычал и стучал кулаками по досчатым стенкам балагана:

— Да пойми же ты, — кричал он антрепренеру, — я жрать хочу. Дай полтинник!

— Где его взять, полтинник-то? — злился Ринальдо. — Вчера сбору опять было три рубля семьдесят копеек. Никто на вас и смотреть не хочет.

— У меня мускулы слабеют, — волновался Подметкин.

— Эх, поджечь разве балаган, — не отвечая ему, говорил Ринальдо, и мы видели по его глазам, что эта безумная мысль может быть им осуществлена.

— Да вы с ума сошли, Ринальдо, — возражала искусная акробатка, так называемая «королева воздуха», — поджечь балаган накануне праздника!.. На святках публика будет ходить к нам.

— Да, будет, держи карман, — уныло говорил «человек-змея». — У меня вон трико последнее оборвалось…

Лучше других жилось музыканту. Его полюбили купцы. Он их потешал игрою на гармонике и привязанной на груди свистульке, на которой он водил губами в то время, как за спиной у него гудел барабан с медными тарелками. Барабаном он управлял одновременно, при помощи веревки, привязанной к каблуку правой ноги. Каждый день по окончании представления он шел в трактир и проводил там всю ночь.

А сборы в балагане с каждым днем становились все хуже и хуже.

Наступил сочельник. Наш антрепренер, ожидая, что мы на этот раз будем особенно настойчиво требовать деньги, скрылся куда-то.

Целый день мы напрасно искали его по городу. Положение наше было безнадежно. Даже музыкант на этот раз переживал общую печальную участь. Угощавшие его купцы были люди богомольные, и в канун праздника они все были дома и по трактирам не ходили.

— Эх, жизнь наша каторжная, — говорил Быков.

— Славно было бы курочку жареную съесть, — говорил «человек-змея».

— В Рождество порядочные люди гуся едят, — заметила «королева воздуха».

— Гм… гуся-то и мы могли бы съесть, — задумчиво процедил сквозь зубы атлет.

— Откуда?

— А у него есть, — сказал он, указывая на меня.

— Вы с ума сошли, братцы! — закричал я, — съесть моего «Сократа»!

— Ха, ха, ха… — засмеялись все, — испугался!

— Ну, да ладно, — отозвался музыкант… — Все это звон пустой. А надо о деле говорить. Есть и пить страсть хочется. Махну-ка я к одному купцу знакомому. Наверное полтину отвалит… Что вы на это скажете?

Все одобрили его предложение.

Быков накинул на себя пальтишко и вышел из комнаты. Меня тоже тянуло на воздух. Тяжело было у меня на душе. Я пошел бродить по улицам города. На улицах чувствовалось приближение праздника. Тут и там в окнах виднелись елки, веселые лица детей…

Не помню, сколько времени бродил я по городу. Вернулся я тогда, когда холод начал пронизывать меня до костей.

Дома я застал целое пиршество. Музыкант рассказывал что-то смешное, «королева воздуха» в такт качала головой, а «человек-змея» заливался хохотом…

— Володя, друг, — закричал мне атлет. — Садись, пей и закуси!

— Спасибо.

— Закуси, закуси, брат. Кто-кто, а уж ты полное право имеешь потребовать этой закуски. — Ха, ха, ха, — захохотал «человек-змея».

Что-то кольнуло меня в сердце. Я сделал шаг к столу. Там красовался большой рождественский гусь. Страшная мысль, как молния, прорезала мой мозг. Я бросился в угол, где в клетке обыкновенно спал мой «Сократ».

Клетка была пуста… Я понял все.

Я кинулся с поднятыми кулаками на этих варваров. Кого-то я ударил по лицу, кого-то сбил с ног. Кто-то визжал. А потом я почувствовал себя в могучих руках атлета. Лечу вверх… падаю… Я не чувствовал боли. Только сердце мое рвется на части. Убить моего «Сократа», моего друга.

— Вольдемар, Вольдемар, — лепетала заплетающимся языком «королева воздуха», — не надо волноваться.

— Уйди! — хотел я крикнуть, но не мог.

Слезы душили меня… Охвативши руками опустевшую клетку моего друга, я горько рыдал…

Бишка подошла ко мне и лизала мое лицо… Мне кажется, слезы были и на ее глазах. О, я уверен, она понимала все, — она понимала эту страшную картину, которая разыгралась тут. Она даже не пыталась утешить меня. Она страдала вместе со мной. Да и как не страдать? Я и теперь без дрожи не могу вспомнить этой ужасной сцены…

Понимаете теперь, почему я не могу есть гуся ни на Рождество, ни в другой день?

Никогда. Слышите, никогда!

Ближайший друг человека