Леонид Кокоулин - Затески к дому своему

– Можно поймать, зайдет в гнездо и накрыть…

– С парашюта разве?..

Гриша смотрит и не может оторвать глаз от белки. Анисим протянул за ружьем руку…

В распадке всегда глуше отзывается выстрел. Пока выберется из ветвей эхо, ослабеет и ухнет рядом за ручьем…

Нигде, пожалуй, так быстро не идет время, как на охоте. Только что, кажется, солнышко висело на сосне, просеивало навстречу золотую муку, миг – и оно уже катит по гривастой горе, ныряет в зазубринки леса.

– Не пора ли поворачивать оглобли?

Но Гриша, хоть и навыкручивал ноги, не сдается.

– Забежим, папань, на гору, обсмотрим мир, чо в ем творится, – подражает Гриша отцу.

– Ну разве только так, – соглашается Анисим.

– А здесь, папань, глубже снег, под самое колено.

– Глубже, – отмечает и Анисим. – Если добывать зверя, без лыж делать нечего…

Чем выше поднимались в гору, тем глубже становился снег. Чаще преграждали путь огрызки скал, они торчали из земли старыми изъеденными годами клыками. Сосновый лес редел, зато задавленные снегом кустарники цепко держали ноги. Гриша и шапку снял, и не замечал, как таял на голове снег и струйками стекал по волосам за воротник.

– Да ты рассупонься, опояску сними, а шапку надень. – Анисим тоже опояску снял, распахнулся, в одной руке он нес ружье, в другой – топор.

Наконец, забрались на самую макушку скалистой горы, глянули вниз: под самым обрывом виднелась речка.

– Неужто наша? – вырвался вздох у Анисима.

– А чья еще, – свесил голову с обрыва Гриша, – подковой изогнулась, мы и с нашего берега видели эти скалы.

– Похоже, – согласился Анисим.

– Папань, – оторвался Гриша от камня и схватил Анисима за рукав. – Смотри, – показал он рукой. И Анисим увидел на другой стороне речки оленей, они паслись в тальниковых зарослях. – Обкусывают ветки.

Олень, вскинув голову с ветвистыми рогами, доставал молодые побеги, а когда откусывал, макушка куста вздрагивала.

– Пять, – растопырив пальцы на руке, прошептал Гриша.

– Да какая нас холера услышит? – потянул носом воздух Анисим. – Сколько раз замечал – снежный воздух сильнее пахнет дальним костром.

Гриша тоже понюхал воздух.

– Наносит. Наш костер.

– Дак чо, Григорий, творить будем?

– Скрадывать!..

– Та-ак, – протянул Анисим. – Были бы крылья, бесшумно слетели бы. А огибать скалу – светлого времени не хватит. Так что отставить… И по своему следу возвратиться не успеем.

– Срежем кривун, – предложил Гриша.

– Я тоже так подумал. Давай пошустрее шевелить ногами…

– А завтра прямиком сюда…

– Пасти оленей, – досказал Анисим.

С горы налегке, где пробежкой, а где и юзом, спустились шустро, но когда врезались в заколоденный лес, помучились изрядно. Анисим топором прорубался и Гришу пересаживал через необхватные валежины. Со всех сторон им навстречу ощетинились вершины поваленных гигантских деревьев. Анисим достал по сухарю.

– Ах ты, промашку дали, – догрызая сухарь, посетовал Анисим. – С горы вроде просвет был, думал, к шалашу, а куда угодили?.. Давай-ка, сын, дрова готовить да чай варить. Утро вечера мудренее…

Байкальская тайга тяжела для промысловиков, а не то что для простого смертного. Кто попадал в бурелом, тот знает – ни верхом по дереву, ни низом под деревом не пролезть. Захлестнулись стволы да так сцепились ветвями – просвета не увидишь. Забрался на ствол, до вершины дошел, а она висит метров на пять от земли. Или под деревом лезешь, лезешь – на клин сошлось. Не клин, так шатер, не шатер, так слепой туннель…

Хоть и сказал кто-то когда-то: «Дров в лесу не занимать», – но в буреломе нет дров. Чай сварить – другое дело. А на ночевку для костра – нет. Старые валежины не горят. Промозглый, сырой, задубелый падучий лес тоже не горит, да и топору он не под силу. А подручный лес задавлен. Вот Анисим и выбирает сучья по топору, а Гриша, которые под силу, таскает к большому вывороту, похожему на причудливый замок, его они облюбовали для ночевки.

Вывороченные с корнем и землей карчи и лес пугали с наступлением темноты. Наконец, Анисиму удалось распалить костер, подросла и куча заготовленных у костра дров.

– Видал, сколько, папань!..

– Заботы делают человека человеком, и такой человек угоден Господу – ибо угоден ближнему.

Рядом с отцом Грише всегда было надежно и хорошо.

– Папань, а ты соболя добывал? – спросил Гриша, когда отец навесил на костер котелок, набитый снегом.

– Брал из-под собак, – присаживаясь к Грише на валежину, ответил Анисим. – Я уже тебе как-то говорил – позабыл?

– А видел, как сухие трескучие молнии ломают шпаги? А я видел летом.

– С чего ты? – полуобернулся Анисим.

– Да так. Смотрю на небо… В тайге звезды крупнее и ярче. Учительница говорила: звезда больше солнца.

– Непохоже что-то, – усомнился Анисим.

– И я тот раз спросил, не врет ли? А она меня из класса выставила.

– Нехорошо-о.

– Чего нехорошо? – переспросил Гриша.

– Правда, теперь все больше выкаются. А раньше и к царю, как к отцу, на «ты» обращался простой люд.

– Мы и песню разучивали про царя. Ну не про царя, все равно про старый мир.

– Что за песня? – поинтересовался Анисим. Гриша похэкал и затянул:

– Отречемся от старого мира… – Но не вытянул, сошел на писк.

– Ты хоть разумеешь, о чем ты поешь?

– Когда все поют, звучит, – по-своему понял Гриша, – мотив не нравится?

– И мотив тоже.

– Ты чего, папань?

– Чтобы от чего-то отрекаться – надо выстрадать, а то какое же это отречение?

– Военрук на линейке говорил, что нам выпало отрекаться, – сослался Гриша на авторитет учителя.

– Спешим отрекаться, – раздумчиво говорил Анисим. – Бодримся походя. Ну какое же отречение по указке – хоть и учителя?

Гриша уставился на отца. Не бывало, чтобы родитель супротив учителя. Анисим увидел растерянность сына.

– Отречение – это ведь в себе борение, – пояснил Анисим. – Два чувства насмерть бьются – два сознания. Не знаю, сын, доходят ли до тебя мои слова. Как тебе объяснить? Скажем так: и Бог в тебе, и черт, и тянут тебя – каждый в свою сторону, и тебе надо принять решение – кого ты выбираешь. Борение – это страдание, мука, а последняя черта и есть отречение. Сжигали себя, но не отрекались.

Анисим встал, не спеша поправил костер и опять заговорил:

– Отрекаться походя – недолго и оборотнем стать. Не спеши, сын. Душа-то у тебя не чужая. Человека нельзя неволить. Храни тебя твой ангел-спаситель… – Анисим широко и вольно перекрестил Гришу.

Кипяток пили вприкуску с сухарями. Гриша редко прихлебывал из кружки, больше хрумкал. Анисим наоборот: откусит маленький кусочек от сухаря и зычно схлебывает из своей кружки.