Юрий Пахомов - «Океанъ». Сборник морских приключенческих романов, повестей, рассказов. Выпуск 1

Он осторожно поднял к глазам руку — был десятый час.

— Еще долго мы будем вместе, — блаженно сказал он и привлек Лизу к себе.

— Улыбнись, — приказала она тихим шепотом. Он раздвинул губы. Она провела пальцем по его зубам. — Ты зверь, — сказала она. — Молодой, клыкастый, но совсем не злой. Почему ты совсем не злой, а? Ой! Злой! — тихо вскрикнула она. Он обнял ее уверенно, властно, и она затихла, прижимаясь головой к его груди.

— Одиннадцать, — прошептала она, поднеся к глазам его тяжелую руку с часами. — Проклятое время! Оно летит, падает в пропасть, когда ты счастлив, и ковыляет, ползет, когда тебе плохо!

— Ничего не поделаешь, — вздохнул он.

— Ну уж нет! Теперь я не позволю, чтобы оно властвовало надо мной вместе с Робертом Ивановичем и всей его кодлой. — Лиза обняла его, зашептала: — Папа учил меня, что существует всего одна ценность, которая стоит дороже жизни, — это свобода. Свобода, а значит, и честь. Потом — жизнь. Дайте мне свободу или дайте смерть, — сказал один великий американец.

— Не слышал, но здорово…

— Смерть, а не Колыма, не голод, вши, команды, команды, команды!

— Успокойся, глупышка! — испугался он ее тона. — Ты невиновна, я знаю. Война кончилась, скоро обязательно будет амнистия. Сталин простит всех… Ведь Победа! Вот увидишь — еще полгода — и ты будешь на свободе. И мы встретимся, будем вместе всю жизнь.

— Дурачок… — прошептала она, глядя в его лицо. — Какой дурачок. Хочешь узнать о Сталине — поговори с теми, кто сейчас в ваших трюмах… Они-то знают цену ему.

— Небось фашисты! — поугрюмев, возразил он.

— Ладно, не надо, — проговорила она протрезвевшим голосом. — Давай-ка, майн либер, выпьем чаю еще — и тебе пора собираться на вахту. — Он попытался обнять ее, но Лиза решительно высвободилась. — Нет, нет, пожалуйста, мне ведь тоже пора.

Он принес ей высохшую теплую одежду, она переоделась, вновь заставив его отвернуться.

— Спасибо… Проводи меня. — Она сунула под полу своего нового, просторного полушубка завернутый в его тельняшку хлеб и перешагнула высокий комингс каюты.

— Мы еще увидимся, Лиза, — говорил он, прижимая к себе ее. — Вот увидишь, я с ним договорюсь. Это сейчас, а через несколько месяцев будет амнистия, поверь мне. Сталин не такой, вот увидишь… — Он довел ее до тамбучины. Гошка вышел из-под навеса, коротко кивнул ей на вход.

— Вниз! А ты, матрос, — на левый борт, — приказал он таким тоном, словно впервые в жизни видел Николая.

Капитан Берестов брился в ванной, когда в дверь каюты постучался и вошел боцман, впустив с палубы клубы холодного утреннего тумана. Смяв шапку, боцман прибил ладонью к макушке вздыбленные седые пряди.

— Извините, Анатолий Аркадьевич, еще и семи нет…

Раздетый до пояса Берестов остановился перед ним, держа в руках бритвенный станок. Одну щеку и подбородок у него покрывала мыльная пена.

— Без вводных, боцман, — сказал он тем подчеркнуто спокойным тоном, каким всегда говорил в напряженных и критических ситуациях, одна из которых, суля по всему, и привела к нему в столь неурочный час начальника палубной команды, подчиненного в обычное время старшему помощнику. — Вы докладывайте, а я буду слушать и приводить себя в порядок.

— Там они опять собрались на корме хоронить… Вчера вечером троих сбросили, теперь еще принесли троих… Каждого надо обмотать брезентом, я им раз дал, второй, но больше его у меня нет, а они говорят, боцман, готовь еще.

— Сколько же у них покойников? — спросил капитан.

— Я ж докладываю: вечером троих проводили, теперь — еще три. Обещают, дескать, есть еще на подходе. Боцман, шутят, не скупись на саваны.

— Это кто же конкретно шутит? Майский? — Капитан надел китель и, сев в свое кресло перед рабочим столом, кивнул боцману на диван у двери. — Присаживайтесь, Роман Романович, и спокойно, по порядку.

— Фельдшер Касумов у них за главного похоронщика, но и Майский при деле — шныряет, вынюхивает, как говорят, руками водит, несмотря, что весь зеленый, укачался.

— И в кают-компанию не пожаловал, хотя буфетчица приглашала, — отметил капитан. — Значит, погибает народ, Роман Романович?

— Жутко смотреть, Анатолий Аркадьевич. Конечно, преступники, а все же люди. Жалко их. Что им там дают — баланду раз в сутки да хлеб плесневелый.

— Так… — Капитан рассматривал свои ногти. Взглянул коротко на выжидательно напрягшегося боцмана. — А мы тоже хороши, Роман Романович. Не то чтобы людям помочь — брезента стало жалко для их последнего шага. Может, и гудки не давать, чтоб пар не тратить, а?

— Так я что, Анатолий Аркадьевич, я всегда пожалуйста, — помрачнел боцман. — Если б свое, а то оно ж не мое, сами с меня спросите. Что списано — я отдал, за остальное в Сан-Франциско валюту платили, вы знаете…

Капитан слушал, рассеянно поглядывая в темный иллюминатор, покрытый снаружи каплями брызг.

— Давайте так, Роман Романович. Люки трюмов у вас надежно задраены, остальной брезент, что есть — отдать до последнего сантиметра, если потребуется. Договорились?

— Есть выдать, — поднялся со своего места боцман. Лицо его от прихлынувшей крови приобрело кирпичный оттенок, отчего ярче стали выделяться на нем васильковые глаза.

— И вот еще что: передайте артельщику, пусть выдаст сахар для дополнительного питания зэкам. Сколько у них суточная норма?

— По-моему, пятнадцать грамм на брата.

— Выдать по пятьдесят грамм на сутки. И столько же муки и растительного жира, сколько там положено, исходя из нормы.

— Я-то передам, Анатолий Аркадьевич, — боцман покомкал в руках шапку. — Лишь бы мимо рта не получилось, товарищ капитан. У них там свои законы. Не охрана присвоит, так блатняки, сами знаете, аристократия, под себя гребут, отчего народ и мрет.

Капитан вскочил, зашагал по каюте. Остановился перед боцманом.

— Как всегда вы правы, Роман Романович. Значит, будем кипятить чай в нашем титане. Нагрузка дополнительная Верочке, подумайте, как ей помочь. И галушки тоже варить в наших котлах, выдавать в готовом виде, авось не обопьется «аристократия». А брезент выдавать по первому требованию.

В предрассветной темноте за борт упали и закружились в кильватерной струе три брезентовых кокона. Трижды всхлипнул судовой тифон. Роберт Иванович Майский, засунув руки в карманы, наблюдал за работой похоронной команды — четырьмя заключенными и Касумовым.

— Что они у вас не идут на дно?

— Груза слабоваты, товарищ начальник. Простите, гражданин начальник, какой же вы товарищ, — поправился один из зэков. — Кочегары говорят: мы на такое счастье, чтоб хоронить на конвейере, не рассчитывали, у нас, говорят, не фабрика смерти. — Зэк закашлялся, прижимая ко рту грязный шарф.