Роберт Лесли - Медведи и Я

Не знаю, как это получилось, но в спальном мешке Расти всегда вытягивался у меня за спиной, монополизируя таким образом всю эту часть мешка. Скреч сворачивался клубком, прижимаясь к моему животу, и, когда ему становилось жарко, менялся местами с Дасти, особенно если я во сне переворачивался. Всякий раз при этом Расти поднимал морду, чтобы лизнуть меня в нос, как бы прося прощения за то, что он тоже перевернется, чтобы я опять мог греть ему спину, а он — снова спать на моей руке, как на подушке.

Все три медвежонка наперебой требовали к себе внимания. Они любили немного повозиться в постели перед сном или утром, особенно если им хотелось, чтобы я почесал им грудь и живот. Они научились по вечерам стоять в очереди, как бы соблюдая некий ритуал, пока я искал у них клещей, древесных вшей, блох, пиявок и прочих паразитов. Им очень нравилось прикосновение человеческой руки, с ней у них связывалось представление о еде, безопасности, любви и лишь иногда — о знаниях. Мы редко сидели вокруг огня каждый сам по себе, чаще мы усаживались на бревне или прислонялись к валуну сгрудившись, как будто боялись какого-то общего врага.

С самого раннего детства я, как последняя тряпка, не мог отказать ни одному живому существу, и поэтому они ходили как к себе домой в мою палатку или спальный мешок. Кто только не разделял со мной ложе — четвероногие и двуногие, безногие и пернатые, мохнатые и покрытые чешуей. Самый лучший способ узнать любое животное и найти с ним общий язык — это выспаться с ним в одной постели!

Сказать по совести, в эти четыре с половиной дня утомительных переходов с тяжелым грузом не проходило и часу, чтобы я не спросил себя, правильно ли я поступаю и к чему приведет наш переезд на это дальнее озеро. Расфасованные продукты — сахар, муку, кофе, соль — нужно было беречь от сырости, развешивать на ветвях деревьев, чтобы их не разорили звери. И все же, несмотря на все предосторожности, я вскоре обнаружил, что белки, лесные хомяки и древесные муравьи исхитряются взбираться по веревкам вверх-вниз и хозяйничают в моих свертках и картонках. Как-то я подоспел в последнюю минуту и спугнул лося, который раскачивал рогами нижний из подвешенных грузов. Коробки с консервами, от которых из-за соседства других припасов все-таки пахло едой, становились легкой добычей медведей, росомах и койотов, они вспарывали коробки, а содержимое раскидывали по лесу.

И все же беспредельная красота каждого дня в этих звенящих песнями вечных лесах и бесконечные шалости медвежат, которые резвились и паслись по обочинам тропы, щедро искупали все трудности дальнего пути, заставляя забыть о боли, соленом поте, сомнениях и всплывающих порой дурных предчувствиях.

Прежде чем двинуться через пороги между озерами Фрайди и Накинилерак, я срубил пихтовый хлыст в три дюйма толщиной на рулевое весло, чтобы тормозить с его помощью на быстринах. Стоя во весь рост на корме каноэ и налегая всей тяжестью на волочившуюся по дну жердь, я наловчился очень здорово тормозить. Этот старый индейский прием сработал очень хорошо при движении по первой речке. Уровень воды в Отет-Крике за озером Накинилерак был необычайно низким, потому что в этом году выпадало мало снега и дождей. Обнаженные камни выступали из воды таким сложным узором, что продвигаться на каноэ было почти невозможно. Берега здесь круто обрывались в воду, и тащить каноэ волоком я не мог.

Дюйм за дюймом продвигался я по шумному пенистому течению, как вдруг мой тормоз, молоденькая девятифутовая пихта, сломался почти посередине. Так как я упирался в нее спиной, то полетел кувырком в буруны, а каноэ понесло вниз по потоку. Натолкнувшись на первую преграду — песчаную отмель, — лодка развернулась бортом и, оказавшись во впадине между двумя волнами, накренилась навстречу потоку, наполнилась водой и затонула. При этом я видел, что медвежата выпрыгнули и поплыли к берегу, но я был уверен, что беспомощные птенцы погибли. Дошлепав до каноэ, я выловил промокшую коробку из-под сиденья. Самой нежной музыкой показался мне сиплый писк птенцов, доносящийся из размокшей коробки.

Постепенно я перетаскал весь груз на узкую полоску берега, а потом вытащил туда и каноэ. Самые необходимые и легко портящиеся продукты — сахар, мука, крупы, соль — были упакованы в непромокаемые промасленные шелковые мешки, но от консервных банок отклеились этикетки и поплыли по воде, что сулило нам много неожиданностей в зимнем меню. Спальный мешок был упакован в клеенку и остался совершенно сухим. Однако вся моя зимняя одежда, увязанная в вещевой мешок, намокла и стала такой тяжелой, что я не мог вынести весь мешок разом. К тому времени, когда последнее снаряжение и сама лодка были вытащены на берег в маленькой бухточке между двух валунов с небольшой дом каждый, уже стемнело и речи быть не могло о том, чтобы продолжать путь.

Посинев от холода и не в силах двигаться от усталости, я повторял старую присказку: «На севере одного мужества мало». Я сидел, привалясь к скале, дрожа всем телом, как вдруг заметил, что медвежат нет. Мокрые, дрожащие дроздята сидели на своем развалившемся убежище и верещали что-то. Я решил, что они оплакивают свою квартиру, но ошибся. Сунув сопротивляющихся птиц в их промокший дом и прикрыв парусиной, я хотел было встать и идти искать медвежат, как взгляд мой уперся в чью-то длинную, черную ногу, высотой с тотемный столб. За первой я увидел еще три столь же массивные ноги и между ними с полтонны черного брюха. Громила возвышался прямо надо мной, и я до сих пор помню, как дергалось у него ухо, будто он не мог решить, что делать. Футах в семидесяти над его рогами я разглядел на трех разных ветках любопытные и робко ухмыляющиеся мордашки Расти, Дасти и Скреча.

Совершенно обессилев и почти не в состоянии здраво рассуждать и двигаться, я просто прислонился снова к скале около птенцов и ждал, что надумает лось. Я не способен был ни на умственное, ни на какое другое состязание с этим сувереном северных лесов. Его внезапное появление, как и сломавшаяся жердь, показывали, что в северных лесах непредвиденное всегда случается вдруг. Со спокойствием йога лось принялся уничтожать мой зимний запас картофеля, а когда прикончил его — зашлепал вверх по реке, ничем не выказав, что заметил мое присутствие. В тот миг я подумал: «Хоть бы лягнул копытом, было бы не так обидно».

Придав хотя бы видимость порядка моим грузам, разметанным кораблекрушением, и разложив те из них, что промокли, для просушки, я наконец-то смог подумать о приготовлении пищи для птиц и медвежат. Весь вечер, сидя у костра, я сшивал по швам коробку, которая расклеилась во время вынужденного купанья. Меня очень успокоило и порадовало то, что медвежата не нарушили запрета трогать дроздов и что они сами, не дожидаясь приказа, в момент опасности забрались на дерево.