Р. Кубыкин - Сорбулакские этюды

А неподалеку земноводные, или амфибии, уже обзавелись новым поколением: из своей колыбели — водоема — маленькие жабята выходят на сушу, поутру вовсю прыгают по территории лагеря. Взрослых можно встретить в траве не только ночью, но и днем, хотя зеленая жаба считается ночным животным. Сейчас больше и громче поют озерные лягушки. Дерут свои глотки, особенно по вечерам, иногда утром, а то и днем.

...Вот небольшой паучок спустился с потолка кухни до моего лица, затем, как матрос по вантам, снова взобрался к себе на верхотуру. Дал ему мотылька, который был моментально перетянут паутиной вдоль и поперек, «отбуксирован» на паучиную кухню, и паук приступил к трапезе. На нашей же кухне кроме пауков, мышей, мотыльков поселился громкоголосый сверчок. Но сегодня он почему-то молчит. Выключен и приемник. Ветер шуршит полиэтиленовыми «стеклами», сквозь черноту ночи сверкают дальние молнии, и вот-вот грянут буря или дождь, что-то очень частые этой весной. А вот и гром. Иду спать в свой теплый спальник...

Следующие страницы блокнота открывают властелины воздушного океана — птицы. Мир пернатых здесь, на Сорбулаке, чрезвычайно многообразен. Едва рассвет чуть-чуть намекнет о себе — где-то около пяти утра, как птицы начинают свою активную трудовую жизнь. Жаворонки заводят нескончаемые песни в вышине, как бы дополняя хор лягушек и жаб. А на воде черно: чайки, лысухи, поганки, пеганки, чирки, кряквы, краснобаши, кулики и т. д.

Все больше становится огарей, вероятно, прилетели сюда на линьку. Сотня или более их кормится на канальных разливах. С этой красной уткой связаны все мои экспедиции. Только прежде (от гор до пустынь) я привык их видеть одну пару, ну две — не больше. А здесь такое нашествие! Однажды решил заснять этих интересных птиц с близкого расстояния. Пополз через траву по-пластунски, весь порезался о нее и озеленился, подкрался, и не то что аппарат пристроить — голову поднять не успел, вся стая снялась и с «карканьем» поспешно от меня удалилась. Им-то было, может, и весело, что разгадали мою хитрость, а мне?!

А птичья жизнь кипит вокруг. Новые интересные сценки привлекают внимание. Вот почетный эскорт из пяти-семи «женихов» — чирков-свистунов — сопровождает обычно одну самочку и на воде, и в воздухе. Два поганенка черными шариками покачиваются возле своих родителей, которые кормят малышей, причем каждый своего, ныряя за пищей на дно. А недалеко плавает другая мать-поганка с птенцами, сидящими у нее на спине.

Недавно была шумная дележка кормовых береговых участков среди пар длинноногих куликов-ходулочников. Говорят, когда они дерутся, то пинаются своими длинными красными ногами. Это вполне вероятно. Я же наблюдал, как они друг друга «тузили» только крыльями.

С канала тяжело летит озерная крачка с рыбешкой в клюве. Невольно сравниваешь ее с озабоченной женщиной, нагруженной сумками. А до дома — бывших сточных озер — крачке еще почти двадцать три километра.

Полчища овец никак не дают вывестись многочисленным жаворонкам. Сколько уже гнезд с яйцами или птенцами-малютками они затоптали!

Вездесущие домовые воробьи освоили ниши в лагерных постройках и скоро, вероятно, выведут своих воробьят. Другие — колониальные: индийские и испанские воробьи освоили часть лесополосы, и их гвалт стоит там весь день.

За моей палаткой с рассвета до темна солирует самец желчной

овсянки. Хотел я его подманить ближе к своему дому, расставил палочки-стебельки, но он предпочитает облюбованные ранее места «сцены», где и поет. Когда только кормится?

«Ембэриза бруницэпс» — так по латыни зовут эту довольно стройную, величиной с воробья птицу. Самец красив и элегантен. Он заметно выделяется среди других пернатых ярко-желтой окраской оперения туловища в сочетании с ярко коричневым цветом головы. Самка же намного скромнее.

Об их прилетах весной из далеких краев сразу же узнаешь по характерной песне, которая автоматически высвечивает в сознании знакомый образ этой птицы, спутницы многих моих экспедиций. Все угодья, которые я почти ежедневно обхожу, прилетевшие желчные овсянки делят на участки и бдительно их охраняют. Песня — эффективнейший способ информации — территория занята!

Какое здесь поле деятельности для орнитологов по изучению индивидуальных участков птиц. Конечно, для этого всех их на определенной территории надо переловить и каждую пометить.

Один такой «землевладелец» и живет сзади моей палатки. Его участок расположен вдоль берега, и он периодически облетывает его, присаживаясь на высокие тростники.

Другой самец живет за нашей полевой кухней. Наблюдательные пункты — колья забора и проволока между ними. Его патрульные полеты проходят как раз вдоль забора. И так равнина до лесополосы, около семисот метров, занята индивидуальными участками желчных овсянок. Весь этот ежедневный рабочий маршрут меня сопровождают самцы, поющие на стеблях растений. Их можно встретить в любой час дня, самок же — крайне редко. Они в это время сидят на яйцах. Снова задаю себе вопрос: «Когда же кормятся самцы овсянок?» Но потом я увидел, что одно с другим самцы удачно совмещают, то есть питаются без отрыва от основного занятия — пения. Попоет, попоет — раз в кусты, смотришь, кого-то поймал. И так все время. Недавно встретил двух самцов на границе участков. Они бдительно следили друг за другом, перелетая с ветки на ветку, и теребили что-то на кустиках (это называется «смещением поведения»), но до стычки дело не дошло. Самцы, по-видимому, очень чтут участки друг друга. Один только раз я видел «конфликт» между ними, и то в самом начале — при дележке территории. Если иному и приходится пролетать транзитом чужие владения, он делает это скрытно, летя низом, используя естественные понижения, чтобы только не встретиться с хозяином. Один из самцов (может, несколько) периодически на «бреющем полете» летал на берег канала, используя для скрытного перемещения канаву.

А в лагере тем временем появился мрачноватый чернолобый сорокопутенок, которому мы дали имя Бони. Под вечер он освоился и стал с жадностью брать пищу из рук. Через несколько дней орнитологи уехали кольцевать птенцов на бывшие сточные

озера, а на мое попечение оставили лагерь и в придачу Бонн. Прокормить его одному человеку оказалось тяжеловато. Как назло, попадались только мелкие кузнечики. Перерыл хлам в помещениях, ловя мотыльков, пытался добывать мух (благо их уйма). Но пасть прожоры закрывалась только на короткий период. Дав мне передышку, Бонн опять закатывал истерику: пронзительно кричал на весь лагерь, раскрыв свою бездонную пасть, тряс крыльями и приседал на насесте. Особенно истерично птенец кричал, когда видел меня бегущим выполнять свою добровольную миссию кормильца. Он словно торопил: «Быстрее, быстрее. А... а... а... а!» Процесс его пищеварения шел беспрерывно, как конвейер высокой производительности: принимая пищу, тут же отдавал переваренную. Зато уморительно было смотреть на сытое кейфование, обычно послеобеденное: глазки сами собой закрывались, голова клонилась книзу и полуоткрывался клюв. Но, словно чувствуя насмешливые наши взоры и словесную иронию, спохватывался и бодрился, но ненадолго — сытость делала свое дело.