Джон Мак-Киннон - По следам рыжей обезьяны

К началу декабря я уже знал нескольких орангов, поселившихся в моем районе. И хотя наблюдения шли неплохо, фруктов становилось все меньше, и погода портилась. Вряд ли найдется что-нибудь более страшное, чем гроза в джунглях. Яростные порывы ветра немилосердно раскачивают деревья во все стороны. Сучья сыплются сверху, как серии бомб, с грохотом ударяются о землю, целые деревья валятся вниз с оглушительным треском, увлекая в сокрушающем шквале своих более мелких соседей, выдирая из сплошного навеса крон неровные лоскутья и нагромождая непроходимые завалы. Я всегда считал, что падающие сучья и деревья — самая серьезная опасность в джунглях, и несколько раз мне чудом удавалось избежать этих летящих сверху убийственных снарядов. Как-то раз, когда мы плыли по реке, высоченное дерево вдруг просто опрокинулось на нас с берега и чуть было не утопило лодку.

Самцы орангутанов разделяли мою неприязнь к падающей древесине и выражали свое возмущение громким ревом каждый раз, когда подобное событие нарушало их покой. Когда я отчаивался разыскать орангутанов всеми другими известными мне способами, я просто усаживался где-нибудь в лесу, ожидая, пока упадет дерево, и если тут же раздавались возмущенные вопли протеста — я знал, что пока еще не даром ем свой хлеб.

Подобными вокальными упражнениями занимаются большие старые самцы. Эти самого высокого ранга животные вдвое крупнее взрослой самки, и их высокое положение подтверждается такими атрибутами, как длинная шерсть, борода, высокий шлемообразный череп, необъятные раздувающиеся горловые мешки и разросшиеся жирные щечные валики. Где бы они ни появлялись, всюду громогласно оповещали всех о своем присутствии, предупреждая других самцов, чтобы те убирались подобру-поздорову. Соперники могут бросить вызов крикуну ответным ревом, и по временам лесную тишину сотрясают крики не менее трех самцов, старающихся перекричать и устрашить друг друга далеко разносящимися воплями.

На северной стороне Сегамы обитало особенно рьяное трио — Гарольд, Рыжая Борода и Раймонд. Я встретил Гарольда возле Скалы-Зубца, и он выглядел точно так же, как и в прошлом году: те же несгибающиеся пальцы и безволосая спина. Несколько месяцев подряд я встречался с ним очень часто, и, так как он меня совсем не боялся, наблюдать за ним было одно удовольствие. Рыжая Борода оказался орешком потверже, и в первые наши встречи я натерпелся страху. Он был неисправимый любитель бродить по земле, и стоило ему меня заметить, как он тут же бросался в атаку. Три раза он гнался за мной, и три раза мне пришлось от него удирать, прежде чем я пустил в ход тот же тактический прием, что и с Королем Людовиком, и нагнал на Рыжую Бороду достаточно страху, чтобы он относился ко мне с подобающим почтением. Эта пара разделила между собой весь район. Гарольд царил к западу от Центрального гребня, а владения Рыжей Бороды простирались к востоку. Единственный узкий гребень, служивший границей, стал ареной неистовых звуковых сражений: Гарольд вел шквальный обстрел воплями в восточном направлении, а Рыжая Борода — обернувшись на запад, но каждый из них старательно избегал пограничных конфликтов.

Раймонд был гораздо более мирным орангом, несмотря на свои колоссальные размеры. Он не часто появлялся в этих местах, но зато не обращал ни малейшего внимания на границу, установленную Гарольдом и Рыжей Бородой, и, не ведая страха перед этими героями, безмятежно бродил по обе стороны гребня. Это было особенно смешно потому, что меня он панически боялся, и стоило мне приблизиться, как он затаивался на верхушке высокого дерева и замирал. Как-то, когда Гарольд целую неделю кряду держал оборону на Центральном гребне и возвещал об этом по нескольку раз в день, неподалеку мы услышали звуки, которые возвещали о приближении Раймонда. Его единственный мощный рык произвел поистине драматический эффект: прошло десять ей, прежде чем Гарольд снова посмел открыть рот. Рыжая Борода тоже спасовал. Услышав голос Раймонда вдалеке, он откликнулся, как будто подпевая, и устремился навстречу этому наглому пришельцу. Когда Рыжая Борода был уже совсем близко, Раймонд снова заревел. На этот раз Рыжая Борода, как видно, понял, с кем имеет дело, потому что он развернулся на сто восемьдесят градусов и спасся бегством в обратном направлении. Самцов явно раздирали ревность и соперничество. Звуковые сигналы, несомненно, были отличным приспособлением для их распределения в популяции, так как взрослые самцы практически никогда не встречались лицом к лицу. В тех редких случаях, когда они сталкивались, происходили устрашающие сцены: противники трясли сучья, пока один из них не обращался в бегство. Возможно, что громадные размеры, длинная шерсть, раздутые физиономии и жуткие гримасы самцов орангутанов служили одной цели — нагнать страху на противников. Однако здесь природа, очевидно, немного переборщила, потому что самки тоже боятся своих грозных собратьев и весь успех у дам выпадает на долю молодых, полувзрослых самцов. Взрослые самки иногда кормились неподалеку от Рыжей Бороды, но Раймонд и Гарольд всегда оставались в полном одиночестве. Да Гарольд и не скучал по такому легкомысленному обществу: однажды, услышав, что к нему приближается самка с подростком-детенышем, он аккуратно слез на землю и потихоньку улизнул, прежде чем они успели его обнаружить.

С некоторыми орангами я познакомился так же хорошо, как и с Гарольдом, и постепенно узнал их личные привычки и пристрастия. Но многие животные оказались временными посетителями, которых я наблюдал два-три дня, после чего они покидали наши леса надолго, если не навсегда. За это время я установил собственные владения, собственную сеть тропинок и личные излюбленные уголки для привалов. У меня были места, где я всегда пил из ручьев или срезал ветки и пил их освежающий сладкий сок. У меня были специальные наблюдательные пункты и точки для подслушивания, излюбленные стволы для отдыха и деревья, служившие мне укрытием. С помощью Бахата и Пингаса я устроил несколько крытых пластиком убежищ в удобных местах по всему району. Там у меня хранились запасы консервов, так что, где бы я ни работал, и еда, и кров всегда были где-нибудь поблизости.

Каждое местечко в лесу напоминало мне о прежних событиях, хороших или плохих. Постепенно я стал неотторжимой частицей джунглей и чувствовал себя там как дома. Я перестал ненавидеть ротан, покрытый острыми шипами: теперь я знал, как могут пригодиться его гибкие плети; я научился использовать для постройки своих убежищ кору лианы. Даже непроходимую чащобу подлеска я тоже обрати себе на пользу — под ее прикрытием я мог незаметно подкрадываться к орангам, не нарушая их покоя. Мало того, она еще доставляла мне и пропитание — превкусные фрукты и съедобные грибы. Моя неприязнь к джунглям куда-то испарилась. Лес стал не врагом, а другом. Пиявки и те были чем-то полезны. Если пиявку насадить на гибкий побег лианы и опустить в заводь ручейка, ни одна мелкая рыбешка не устоит перед такой приманкой. А когда рыбка поймет, что это соблазнительное лакомство вовсе не червяк, будет уже поздно: пиявка намертво вопьется в нее своими присосками. А аппетитный ломтик поджаренной над костром рыбы всегда вносил приятное разнообразие в мою довольно однообразную диету.