Морли Каллаген - Клятва Люка Болдуина

— Плохо кончит? Но если она добра ко мне, тётя Элен…

— Ну?

— Почему бы и мне не быть приветливым с ней? Почему?

— О господи, до чего же ты непонятлив! — рассердилась тётя Элен. Лицо её пылало от беспомощности, она раздраженно поднялась, и вид у неё был такой, будто она вот-вот его ударит. А Люк не понимал, почему она сердится, её гнев, которого ему не довелось видеть прежде, был для него непостижимой загадкой. — Что ты, как попугай, твердишь одно: «Почему? Почему? Почему?»

— Но дядя Генри говорил, чтобы я всегда спрашивал о том, чего не понимаю. Он сказал, что я всегда должен проникать в суть вещей.

— Да, — отрывисто согласилась она. — Дядя Генри учит тебя проникать в суть тех вещей, от которых тебе будет только польза. От Становски, сколько бы ты про них ни разузнавал, пользы тебе не будет, поэтому забудь о них, понятно?

— Понятно, — испуганно ответил он, хотя в действительности ничего не понял.

Тётя Элен была добрым человеком. Что бы она ни делала или говорила, ею двигали только добрые побуждения. И сейчас, он знал, она желает ему добра. Но это-то и было самым страшным в дяде Генри и тёте Элен — их доброта. Все свои поступки они совершали исключительно из добрых побуждений.

Ему очень хотелось к Становски, но он боялся тёти Элен. Он не мог устоять против её гнева, потому что всё ещё не уяснил, в чём его причина. Должно быть, она кроется в положении тёти Элен в городе и проистекает из уверенности в собственной непогрешимости. Её гнев совсем не похож на гнев дяди Генри. Тот вдруг представился ему таким надёжным и благоразумным человеком, которому можно довериться. Он может рассердиться, но ты понимаешь, в чём причина. Однако в школе Люк поймал себя на том, что не сводит глаз с Тилли Становски, а когда она улыбнулась ему, ему стало стыдно и совестно, потому что улыбка у неё была радостной и светлой, и он не мог понять, почему она должна приобрести дурные наклонности, если по-прежнему остаётся такой весёлой и приветливой…

Однажды вечером, когда в окнах домов, расположенных вдоль дороги, уже горели огни, Люк с Дэном подошли к дому Становски. Колли было решил, что oни зайдут в дом, но Люк вдруг сказал: «Нет, Дэн, не ходи». Лёжа в траве, он смотрел на свет в окнах ветхого, обмазанного штукатуркой дома. Они находились ярдах в семидесяти от дома, на улице было совсем темно. Их нельзя было заметить ни с дороги, ни от дома, если кому-нибудь случится подойти к дверям.

До них долетали голоса членов семейства Становски. А потом луна, вдруг вынырнув из кучи облаков, осветила старый, обмазанный штукатуркой дом. Заиграло пианино, что-то сказала Мария, запели и засмеялись.

Лёжа в траве и прислушиваясь, Люк гладил собаку, смотрел на чужой, запретный для него дом и чувствовал грусть, зная, что никогда уже не будет участником того радостного веселья, что живёт в этом доме.

И тут колли встал и по лунной дорожке побежал к дому. Потом повернулся в ожидании Люка и, кивая головой, пригласил его следовать за собой.

— Назад, Дэн, — прошептал Люк, и Дэн медленно и неохотно вернулся назад, но не лёг, а остановился поодаль.

— Мы не можем пойти к ним, Дэн, — сказал ему Люк, но собака, обежав его, попятилась в направлении дома, зовя его за собой и всем телом изображая недоумённое «почему?»

— Я не могу объяснить почему, — прошептал Люк, — потому что сам не знаю, и, кроме того, ты пёс непростой, и тебе, как и мне, не понять, в чём тут загвоздка… Ко мне, Дэн. Садись!

Люку хотелось одного: лежать в темноте и слушать. Но Дэн вдруг метнулся в сторону дома, потом остановился как вкопанный и, прибежав назад, начал кружиться в свете луны.

Он прыгал вокруг Люка, раскачивался и уговаривал его следовать за ним.

Из дома доносились звуки пианино и смех, старый пёс кружился в лунном свете, стараясь заманить его в дом, и Люк начал чувствовать, что безумие потихоньку овладевает и им. Быть может, причиной тому были необычная бледность луны и вид старой собаки, мечущейся между светом и тенью, но он медленно встал, охваченный волнением, и зачарованно уставился на Дэна, ощущая, будто они оба заколдованы и что он сам вот-вот начнёт танцевать в свете луны.

Поверив, что сумел уговорить Люка, колли радостно залаял, продолжая кружиться ещё быстрее. Но его лай напугал Люка. Он побоялся, что кто-нибудь подойдёт к дверям. С минуту он стоял неподвижно, не сводя глаз с освещённых окон, потом вдруг повернулся и побежал к дороге.

Пёс, застыв, смотрел ему вслед, позволил отойти шагов на двадцать, затем успокоился, превратился в старую верную собаку и не спеша побежал вслед за Люком.

По дороге они медленно шагали рядом, но Люк не разговаривал с Дэном, хотя и чувствовал себя виноватым. Ему казалось, что всю свою жизнь он будет помнить о Становски, как о чудесном семействе, и что как только услышит во тьме звуки пианино, ему тотчас представится грубо оштукатуренный домишко с кружащейся в лунном свете собакой, и на него найдёт грусть и беспокойство.

На следующий день они с Дэном встретили Марию. Она была с жёлтой лентой в волосах и в аккуратных серых брючках. Она остановилась и, жуя травинку, задумчиво смотрела на него.

— Вы с Дэном не пришли к нам, Люк, — сказала она.

— Да, Мария. Я не пришёл.

— Детям понравилась собака. Да и мне тоже, — продолжала она.

— Дэн — очень ласковый пёс, — отозвался Люк. — Вы все ему тоже понравились. Я знаю. Правда, Дэн?

— Что случилось, Люк?

— Ничего. Ничего, — неловко ответил он.

Тогда она повела себя как-то странно. С неопределённой улыбкой на лице она стояла, глядя мимо дороги и заболоченной низины на озеро, где не было ни барашков, ни ветра. Она смотрела на ту линию, где голубое небо встречается с серой водой и сливается с ней, и вдруг презрительно передёрнула плечами.

— Я здесь долго не пробуду, — сказала она. — И Тилли тоже. Я постараюсь, чтобы Тилли здесь не задержалась.

Она говорила тихо, словно позабыв про Люка, а потом повернулась и пошла по дороге, а Люк стоял с собакой, смотрел ей вслед и чувствовал себя несчастным и растерянным.

10. Секретная жизнь

Порой Люку становилось невмоготу от нравоучений дяди Генри. Его вдруг охватывала какая-то тоска, отбивая у него охоту слушать дядю. Знай дядя Генри его мысли, он был бы весьма обескуражен, а Люку вовсе не хотелось обескураживать дядю Генри. Тем не менее иногда он просто не мог заставить себя слушать, что говорит дядя Генри.

В такие мятежные дни он лежал на спине в высокой тенистой траве вдали от дороги, откуда его нельзя было заметить, рядом с Дэном, глядел на голубое небо и, чувствуя себя чуть-чуть ненормальным, думал о том, что, может, вовсе не родился быть человеком практичным и полезным, А потом переходил к мечтам о той секретной жизни, что они вели с Дэном. Получалось, что здесь на лесопильне у него две жизни. При дяде Генри он был серьезным, внимательным и любознательным мальчиком, но только в своей секретной жизни с Дэном он был по-настоящему счастлив и не чувствовал себя одиноким.