Джон Лилли - Человек и дельфин

Возможно, что умирающая косатка своим криком предупредила об опасности товарищей, находящихся рядом с ней. Во всяком случае, они были свидетелями катастрофы, видевшими или слышавшими все происхо дящее. Допустим, что они были просто свидетелями событий, а затем каким-то образом сообщили о них другим животным. Приведем воображаемый и, безусловно, вольный перевод этого сообщения: "На некоторых судах торчит спереди какой-то предмет, из которого вылетает острая штука; эта штука вонзается в наши тела и взрывается. К ней привязана длинная веревка, при помощи которой нас могут втащить на судно".

Находящихся поблизости неопытных и неосведомленных животных они предупреждают: "Держитесь подальше от посудин, у которых спереди есть такая штука, — она может поразить вас на расстоянии стократной длины тела (возможно, киты используют какие-либо другие меры длины), если она направлена на вас". Все животные, получившие такое сообщение, начинают наблюдать за носами судов и спокойно продолжают охоту в непосредственной близости от тех судов, у которых нет этого выступающего предмета.

Теперь сравним этот «разговор» с «разговором», который возможен в косяке рыб. Одна рыба, вожак, может «воскликнуть» (в переводе на человеческий язык): "Правый поворот!" — и все поворачивают направо. Команда подается и выполняется в течение полусекунды или меньше.

Поведение косаток совершенно иное. Прежде всего при этом происходит передача большого количества информации, относящейся не к косаткам, а к по сторонним предметам, которые косатки отличают от других сходных предметов, находящихся поблизости. Эти другие предметы обладают некой особенностью, кото рая таит в себе опасность, и косатки сообщают, что они опасны. Другие косатки должны поверить полученному сообщению и обдумать его, а затем, если возникает необходимость распознавать предметы, о которых им только что сообщили, они должны сами делать дальнейшие наблюдения. Для передачи всей этой информации необходимо довольно много времени — по крайней мере несколько минут; поведение же китов меняется надолго, на много часов. В данном случае речь идет не о про стом повороте направо или налево; мы имеем дело с целой системой поведения, предусматривающей умение отличить опасные предметы, которых надо избегать, от похожих, но неопасных предметов, которых можно не сторониться.

Уровень сложности поведения у китов неизмеримо выше, чем у рыб. Количество информации и продолжительность времени, в течение которого сказывается ее влияние, вероятно, измеряются соответственно многими битами и днями, а не несколькими битами и долями секунды, как у косяка рыбы.

Интересный случай, связанный с косатками, описывает Р. Ф. Скотт в дневнике своей последней (и роковой) экспедиции в Антарктику в 1911 году. Этот случай показывает, что для косаток характерна очень высокая степень умственного развития, а возможно, они даже обладают разумом. Заметки человека, который был непосредственным свидетелем ужасных событий, следует привести полностью [50].

Четверг, 5 января. Сегодня в 5 часов утра все были на ногах и в 6 часов — уже за работой.

Никакими словами не выразить усердие, с которым трудится каждый, как постепенно хорошо налаживается работа.

Я сегодня немного опоздал и потому был свидетелем необыкновенного происшествия. Штук шесть-семь косаток, старых и молодых, плавали вдоль ледяного поля впереди судна. Они казались чем-то взволнованными и быстро ныряли, почти касаясь льда. Мы следили за их движениями, как вдруг они появились за кормой, высовывая морды из воды. Я слыхал странные истории об этих животных, но никогда не думал, что они могут быть так опасны. У самого края льдин лежал проволочный кормовой швартов, к которому были привязаны две эскимосские собаки. Мне не приходило в голову сочетать движения косаток с этим обстоя тельством, и, увидя их так близко, я позвал Понтинга, стоявшего на льду рядом с судном. Он схватил камеру и побежал к краю льда, чтобы снять косаток с близкого расстояния, но они мгновенно исчезли. Вдруг вся льдина колыхнулась под ним и под собаками, поднялась и раскололась на несколько кусков. Каждый раз, как косатки одна за другой поднимались подо льдом и задевали о него спинами,[12] льдина сильно раскачивалась и слышался глухой стук.

Понтинг, к счастью, не свалился с ног и смог избежать опасности. Благодаря счастливейшей случайности трещины образовались не под собаками, так что ни та, ни другая не упали в воду. Видно было, что косатки удивились не меньше. Их огромные, безобразные головы высовывались из воды футов на 6–8, и можно было различить бурые отметины на головах, их маленькие блестящие глаза и страшные зубы. Нет ни малейшего сомнения, что они старались увидеть, что сталось с Понтингом и собаками.

Собаки были ужасно напуганы, рвались с цепей, визжали. Еще бы! Голова одной косатки была, наверно, не больше чем в пяти футах от одной из них.

Затем, потому ли что игра показалась им неинтересной или почему другому, только чудовища куда-то исчезли. Нам удалось выручить собак и, что, пожалуй, еще важнее, спасти керосин — целых пять или шесть тонн, стоявших на припае рядом.

Нам, конечно, было известно, что косатки водятся у кромки льдов и, несомненно, схватят каждого, кто имел бы несчастье упасть в воду, но то, что они могли проявлять такую обдуманную хитрость, расколов лед толщиной не меньше 2 1/ фута, действуя притом сообща, — это было для нас новостью. Ясно, что они обладают замечательной сметливостью, и мы отныне будем относиться к ним с должным уважением.

Я не только нахожу интерпретацию Скотта достоверной, но считаю, что попытки некоторых авторов дать иное толкование описанному случаю, ставшему теперь классическим, совершенно неправомерны [41]. Те, кто не имел возможности близко познакомиться с китообразными, могут поверить мне, что киты действительно необыкновенные животные; попытки же отрицать достоверность наблюдений Скотта и его оценку способностей китов должны быть оставлены. Пока что у нас еще слишком мало данных для того, чтобы досконально объяснить поведение этих животных, однако любая разум ная гипотеза вполне оправдана. В нашей лаборатории в течение длительного времени намечались и разрабатывались экспериментальные тесты для выявления су ществования у китов языка и определения его природы.

Надеюсь, я показал достаточно ясно, что вовсе не собираюсь отстаивать какое-либо положение как единственно правильное или принимать предварительную рабочую гипотезу о существовании у китов языка за нечто большее, чем временное средство для разработки и проведения эксперимента. Я всегда расценивал свою точку зрения лишь как некую исходную установку для проведения исследований: пока экспериментальные данные не собраны и полностью не обработаны, чрезвычайно важно сохранить полную непредубежденность и число возможных гипотез (по крайней мере теоретически) остается неограниченным.