Юрий Куранов - Избранное

В это время на крыльце послышались шаги. Кто-то деловито оббил валенки, прошел в сени, без стука открыл дверь и встал на пороге.

Мария лежала, не поднимая лица.

Человек прошел по комнате к столу.

Мария подняла лицо, глянула и увидела Нинку-почтальонку.

Нинка стояла спиной к Марии и рылась в своей почтовой сумке. Марию охватил озноб, в колени пришла слабость, и все лицо у нее задрожало. Мария лежала, опустив лицо на подушку, делая вид, что дремлет, и боялась, как бы Нинка не заметила, что всю ее колотит.

Нинка мягко прошла от стола к двери и дверь прикрыла за собой.

Мария лежала и боялась открыть глаза. Потом она решительно повернулась в постели. Но решительности хватило только на то, чтобы лежать и смотреть в полати широко открытыми глазами.

Она свесила ноги, села на кровати, посмотрела на стол. На столе лежало треугольное фронтовое письмо.

Петр спокойно и немногословно писал о себе. Он писал о себе так, что Мария ничего не могла из этого письма узнать о нем. Он писал о себе, как о чужом человеке, жизнь которого ему известна мало, и он не знает, что сказать. Дальше Петр много вспоминал о доме, о ней, Марии, о Еньке, давал всякие советы, спрашивал о многих делах и в конце письма говорил о том, что они если и не скоро, то все же увидятся.

Мария положила письмо на стол, чувствуя те слова, которых в письме не было, но которые Петр хотел бы написать ей о себе. Томление не прошло, оно усилилось, и Петр вызывал теперь в Марии какое-то смутное и уже далекое чувство, какое она испытала четырнадцать лет назад при виде Еньки, принесенного сиделкой к ней в родильную палату. Енька был тогда спеленат и с лицом беспомощным при ярком свете дня. Мария хотела заплакать, но не заплакала, потому что письмо все-таки лежало перед ней на столе и было из него ясно, что Петр пока жив.

И Петр действительно был жив. Он лежал на животе среди леса, зарывшись лицом в снег и раскинув руки. Его шинель и сапоги вмерзли в наст, но лицо еще не вмерзло, потому что изо рта у него текла кровь и подтачивала своим теплом снег вокруг лица. Петр лежал на много верст западнее старого русского города Демянска, и вокруг него в лесу и на поле лежало много таких же людей, как он. Двадцать минут назад Петр бежал, проваливаясь в снегу и крича во все горло.

Но теперь ему казалось, что он спит и видит сон. Лежит он в траве под мельницей, над озером. Он лежит маленький, руки и ноги его спеленаты. Ему трудно пошевелиться. Под мельницей в распоясанной рубахе ходит Енька. Енька большой, сильный. Он длинными руками берет мельницу то за одно, то за другое крыло и раскручивает их. Петр хочет окликнуть Еньку, но крик у него не получается. И вдруг Енька все же оглядывается, видит Петра в траве и подходит к нему. Енька внимательно наклоняется над Петром, берет его на руки и несет домой.

А Енька возле школы играл в снежки. Енька наступал на снежную крепость. Солнце садилось, и стены крепости разгорались мглистым багровым огнем.

Енька выжидал, когда кто-нибудь появится над крепостью, и тогда с силой швырял снежок, стараясь попасть в голову. Между делом Енька поглядывал на школу. Там в крайнем окне при свете керосиновой лампы танцевала Наташа. Там учительница географии Анисья Викторовна играла на баяне «Молдаванеску», а школьницы разучивали танец.

Учительница сидела на подоконнике, раздувала баян и при этом так двигала плечами, будто спину ей обдавало кипятком.

Слева от учительницы горела на столе керосиновая лампа, и Наташа танцевала то по левую, то по правую сторону лампы. Потом она прошлась посередине класса и стала танцевать как раз позади лампы. Она танцевала, покачивала головой, отчего казалось, что подбородком она постукивает по лампе.

Енька усмехнулся. Он усмехнулся и полетел с ног.

Обледенелым снежком рассекло Еньке щеку до самого уха.

— Дурак, — сказал Енька, вставая на ноги.

— Сам дурак, — сказал Федька Ковырин. — Чего злишься, такая игра.

Енька приложил к щеке горсть снега и отошел в сторону, к школе. Учительница тихо играла «Шар голубой» и ласково двигала в темноте плечами.

Из школы вышла Наташа.

— Енька, чего ты?

— Щеку рассек.

— А я так, прорепетировала.

Они шли по селу, слушая, как затихает шум и говор позади, возле крепости.

— Дурацкая эта ваша игра, — сказала Наташа.

— Такая уж игра, — сказал Енька. — А хорошо Анисья Викторовна играет на баяне.

— У нее друга вчера в Севастополе убили, — сказала Наташа.

— Как вчера? — удивился Енька.

— Письмо вчера получила. Ей одна санитарка оттуда написала. Сама, пишет, видела. Корабль евонный возле самого города немцы разбомбили.

— Бомбардировщиками, значит, — сказал Енька.

— Наверное. Прямо, говорит, корабль сгорел и перевернулся. А друг-то ее, видно, выплыть хотел. Моряк он. Так и прибило потом под вечер к берегу с головой с пробитой. Хороший такой человек был. Анисья Викторовна даже за него жениться хотела.

— Ну и женились бы, пока войны не было.

— Ага, — сказала Наташа, — да видишь, война началась, ее и эвакуировали оттуда.

В деревне уже горело в окнах, пахло низким печным дымом, и под крышами мутно посвечивали затвердевшие к ночи сосульки. В избе Калины горел свет. Видна была горница, обвешанная серебряными и золотыми кошками, ковер над кроватью.

И казалась горница уютной, теплой, так что Еньке даже захотелось спать.

— Вот Калина здорово живет, — сказала Наташа.

— Чего это?

— Как чего? Красиво у нее в избе, картинок всяких много, занавески тюлевые… и сама такая вся…

— В карты играет. Сама с собой, что ли? — сказал Енька.

Видно было, что Калина сидит за столом и сдает карты.

— Скучно ведь одной, заиграешь, — сказала Наташа.

За дальним краем стола сидел мужчина и держал перед собой карты и разглядывал их.

— Ведь это же дядя Саша, — сказал Енька.

— Он, — согласилась Наташа.

— В картишки поигрывает, — усмехнулся Енька.

— А чего, все веселей вдвоем, — сказала Наташа.

Калина встала, прошла на кухню. Она вернулась оттуда с большим блюдом. Калина поставила блюдо на стол и задернула занавески.

Мать колола во дворе дрова. Она была в полушубке, в валенках и без платка. Она заносила колун над головой и всем телом сильно била в чурбан. При этом она шумно выдыхала, и выдох напоминал кашель.

— На-ка, Ень, поколи, — сказала Мария, забирая у Еньки книжки. — Устала чего-то, да и делать ничего не хочется.

— Давай, — сказал Енька. — Опять, что ли, заболела?