Северные дали - Ефим Григорьевич Твердов

натянул их на полумесяц. Вот он и стал певучим. Бывало, батюшка сядет к столу да почнет напевать песенки про казака Стеньку Разина, а я в это время по струнам пальцами вожу. Вот таким побытом мы вдвоем разные мотивы разучивали, а потом… Потом батюшка умер, и я одна стала на полумесяце играть. Но давненько его в руки не брала: почитай годков двадцать из горенки не выносила, из шкафа не вынимала. А сегодня вы сяко меня раззадорили.

Просидели мы с Лукерьей до вторых петухов. А сколько былин да сказок наслушались! Иному, пожалуй, за всю жизнь столько не услышать.

Спать нас хозяйка уложила на пуховые перины прямо на чистом полу и укрыла новенькими одеялами из овечьей шерсти.

— Сама одеяла выткала, сама вас и укрываю. Ничегошеньки теперь мне для людей не жалко. Бывало, жалела свое добро, думала — на мой век не хватит. А видите сами: всего хватило, да еще и с остатком.

Когда мы проснулись, бабушка была уже на ногах, возилась около печки, стуча ухватами и кочергой. Огонь весело горел, освещая всю переднюю часть избы.

После завтрака Максим принялся починять крышу на домике Лукерьи, а я засобирался к Лебединому озеру.

— Пройти к нему трудностей не будет. Выйдешь за околицу — пригляди кривую березку на косогоре. Ну а от нее вьется малая тропинка. Шагай по ней, как по полу: чобот не промочишь, — напутствовала меня старушка. И действительно, я без труда вышел к озеру и, остановившись под разлапистой сосенкой, стал рассматривать его. Небольшое, по форме оно напоминало журавлиное яйцо. Берега покатистые, все в цветах, и по всему озеру множество белых лилий.

До моего слуха донесся нежный крик: «Кли-и-инг… клинг». А затем раздался легкий шорох в тростнике, и из густых зарослей выплыл белый лебедь. Осматриваясь, он высоко поднимал голову и изгибал шею. Убедившись, что никакая опасность его не подстерегает, расправил белоснежные крылья и стал купаться.

«Клип-панг», — испустил он клик, и на его зов из тростника заспешила лебедушка с лебедятами. Все как на подбор одинаковые — серые и пушистые, они плыли, вытянув вперед прямые шеи и плоские короткие клювы.

Передав птенцов отцу, лебедушка стала купаться и чистить перышки, а лебедята закружились вокруг, ясно и мелодично выговаривая «циви-циви-циви-клипп-г».

В это время с большой высоты метнулась крупная птица, но, видимо, испугавшись разящего клюва лебедя, отвернула в сторону. Однако и лебедь, не желая подвергать семью опасности, тотчас отвел ее в заросли тростника.

Я сидел еще около часа, но лебеди больше не появились. Возвратившись, я рассказал о том, что видел и что слышал.

— Настоящей-то лебединой песни ты еще не услышал, — сказала бабушка Лукерья. — Большая-то песня у них рано по весне бывает, как только прилетят они в родные места. Облюбуют для себя жировку — и так начнут петь, что душа радуется. Вот ужотко прибегай ко мне весной да на вечерней зорьке сходи к Лебединому — целый короб удовольствия получишь: тебе, твоим деткам и внучатам хватит.

Сверху слез Максим.

— Крыша больше течи не даст, полный с ней порядочек. А вас, Лукерья Кирилловна, премного благодарим за теплый прием. Пора нам и отчаливать.

Мы уже вышли за околицу, когда, обернувшись на оклик, увидели, что бабушка Лукерья спешит следом за нами.

— И как вам не стыдно, — накинулась она на нас. — Я вам напекла, настряпала наливашек, все в узелок сложила, своего кашемирового платка не пожалела, а вы тот узелок-то и не взяли. Вот я и побежала вдогонку.

Отказываться значило обидеть доброго человека. Мы еще раз поблагодарили гостеприимную хозяйку и стали прощаться с ней. Но Лукерья Кирилловна вдруг решила:

— Я чуток подбегу с вами. Тут недалече, верст так десятка полтора будет, есть домик моего приятеля Алфея Крупенкова, что от карельской конторы служит. По лесной части он большой знаток. Так у него жена Евдокия должна кого-то родить. Вот я и побегу проведать.

Пройдя с нами немного, бабушка свернула влево.

— Ежели большаком к леснику топать, то верст почитай тридцать будет, а прямо-то я часика за два доберусь. А места здешние — мой дом родной, — пояснила она. — В лесу у меня все исхожено, — и двинулась по густой траве к перелеску, будто на крыльях полетела.

* * *

Прошло лет десять с тех пор, как я побывал в гостях у бабушки Лукерьи, а ее обаятельный образ до сих пор не стерся в моей памяти.

На девяносто третьем году жизни Лукерья Кирилловна Ложечкина умерла, передав кельинские угодья подсобному хозяйству лесозаготовителей. Поля, пашни, поляночки и заливные луга, которые она так сердечно опекала, не заросли — они служат людям.

НА БЛИЖНИХ ПАШНЯХ

Охота на боровую дичь разрешена. Радуйся, охотничек! Собирайся в пойменные места да на болотные гати ближе к токовищам, к большой песне.

Снег с ложен и пашен сошел, и только кое-где в лесной глухомани он все еще точит слезу, пуская ее в землю.

Сапоги вязнут в грязи. Я иду по узкой тропинке, проложенной мною еще по осени. Белые березки цепляются ветками за фуфайку.

Звездочки еще живут — не погасли ночные светильники. Небо чистое, без единой помаринки, будто парное молоко разлито. Красотища!

Под ногами хлюпает, а шуметь не надо бы: скоро шалашка. Я вижу ее издали. Стоит на пашне, будто елочный теремок, укромная, зеленая.

Из-за перелеска поднимается ранняя косачиная песня.

До прилета токовиков успеваю зайти в шалашку. В нос бросается запах сухого сена. Чтобы уничтожить шорохи, сверху я покрыл его белым мшаником. Ружье, патронташ, набитый до отказа патронами, положил рядом с собой. Курки взведены, я готов к встрече с токовиками. А песни все нет и нет.

От перелеска прямо к шалашке подбежал заяц-русак — скок… скок… сел, ухватил травинку и стал есть, не замечая меня. Взять бы его руками, да нет, я не браконьер. Не утерпел, зыкнул на косого:

— Прочь отсюда, не на свое игрище попал!

Заяц бойко рванул к кустам, а следом за ним лиса проложила ровную строчку следов. Не поймать тебе, лисонька, косого: весной он увертлив.

Сделав круг, заяц снова привернул к шалашке, найдя спасение у моих ног: лиса не посмела приблизиться ко мне, покрутилась подле и убежала к речной заводи. Успокоившись, что ему ничего не грозит, русак подался в сторону поля и, перемахнув его, скрылся в перелеске.

Чувствую — запокачивалась главная елочка, опора шалашки. Глянул — на самой маковке сидит тетерка. «Кво-кво-кво…» — приглашает кавалерчиков.

Неподалеку от шалашки опустился косач. Притаился, сросся с землей. Земля черная и косач